Клава Назарова стр. 286
её торговать на базаре, и Даша не раз со слезами жаловалась Клаве, что лучше она сбежит на край света, чем будет терпеть такую мать. Стараниями райкома комсомола Дашу удалось устроить в детский дом.
— Тётя Марфуша, как же это вы? — в смятении заговорила Клава. — На такой работе?
— Ладно, ты меня не резонь! — помрачнела Пахоркина. — Попала, значит, попала. Ты лучше скажи, как сама сюда угодила?
— Откуда мне знать… пришли и забрали.
— Эх, Клаха, Клаха! — покачала головой Пахоркина. — Значит, опростоволосилась где-то… на след навела.
— Сижу вот, и на допрос не вызывают.
— А ты не спеши. Всего тебе перепадёт, всего достанется. Не в доброе ты место попала, девка.
Пахоркина сказала это без всякой злости, а скорее сочувственно и жалостливо.
Клава украдкой глянула на надзирательницу: перед ней стояла усталая, чем-то сломленная женщина, никак не похожая на прежнюю разгульную «бешеную Марфушку» с базара.
Сердце у Клавы сжалось.
— Тётя Марфа, а где сейчас ваша дочка?
Пахоркина вздрогнула, словно коснулись её незажившей раны, и, помолчав, с трудом выдавила:
— Перед войной она мне письмо прислала. В лётное училище определилась, на штурмана. Так мы с ней и не замирились тогда… Не успели. — Она вдруг шмыгнула носом и сердито прикрикнула: — Да чего ты как пластырь липнешь, где да как! Не положено мне с тобой разговаривать, и всё тут.
С силой рванув дверь, Пахоркина поспешно вышла из камеры.
Оставшись одна, Клава подняла голову к окну. Был уже вечер, в узком проёме окна проглядывало тёмное небо, и на нём мерцала одинокая холодная звезда.
Клава подошла ближе к окну, приподнялась на цыпочки, чтобы дотянуться до оконной решётки, — нет, высоко.
«Одна-то мне звёздочка всего и осталась», — с грустью подумала Клава и тут же спохватилась. Опять она распускается и теряет власть над собой. А ей ещё надо жить, сражаться, воевать, хотя она и в тюрьме.
Клава легла на койку и попыталась представить себе, как её
завтра вызовут на допрос, какие зададут вопросы, что она будет отвечать.
«А если начнут истязать, бить?» — вздрогнула Клава. Она вспомнила, как они с Варей Филатовой, ещё будучи пионерками, собрались бежать в Испанию, в Интернациональную бригаду, и втайне от всех вырабатывали в себе силу воли: кололи себя иголками, подносили к ладони горящую свечу — и всё это на тот случай, если их захватят франкисты и начнут пытать в застенке. Тогда это было очень больно…
Забывшись, Клава не заметила, сколько прошло времени, как вдруг приглушённый звук взрыва заставил её вскочить с койки.
И как только она могла забыть! Ведь сейчас, наверное, девять часов, и её друзья выдают гитлеровским офицерам «бесплатное приложение»!
За окном вновь загремело, небо осветилось багровыми сполохами.
«Нет, это не ребячья работа, — подумала Клава. — Гранаты с такой силой рваться не могут».
Прошло несколько минут, и тяжёлый грохот потряс тюрьму: теперь уж бомба разорвалась совсем близко. В камере потух свет. В городе завыла сирена, судорожно затявкали зенитки. Взрывы доносились всё чаще и чаще.
— Да это же наши бомбят, наши! — услышала Клава ликующий, истошный вопль: видимо, это выражали свою радость заключённые из камер третьего этажа.
А другой голос вторил ему в короткие минуты затишья между взрывами, как будто лётчики могли его