Клонированная любовь: Как две капли стр. 34
да, для меня она перестала быть дочерью, но продолжала оставаться девушкой, доверившейся мне! Разве этого мало? И, поступив один раз так, как полагаю, должен поступать мужчина, думал и думаю, что глупо в дальнейшем отрекаться от самого себя!
И события развивались просто чудесно! Мы все больше времени проводили вместе. Я прослышал, что беременным полезно много гулять, и теперь мы нахаживали каждый вечер по пять-шесть километров по городскому парку. О чем-то говорили, я отдыхал, не вникая в смысл ее милой болтовни, и просто вслушивался в музыку юного голоса. Сколько ни пытался разобраться, не скучно ли ей со мной, ведь она привыкла ко всяким молодежным развлечениям: дискотекам, ночным клубам, боулинговым залам — но неизменно натыкался на стену Ириной жизнерадостности и полного довольства всем происходящим. Словно она в жизни своей не мечтала ни о чем ином, как часами бродить, опираясь на мою руку, по расцветающим аллеям, впопад и невпопад разговаривая о чем угодно, изредка заправляясь стаканчиком мороженого или газировки и замирая под соловьиные трели на скамейке в густой тени акаций, прижавшись ко мне и нянча мою тяжелую лапищу у себя на коленях.
Да и какой смысл в попытках разобраться, скучно — не скучно? Безденежье, этот вечный бич всех влюбленных, все равно не дал бы мне возможности сделать для нее что-нибудь такое, чего она, в моем представлении, должна была хотеть и была достойна. И даже когда я предлагал пойти в кино или в цирк, она словно пугалась, восклицала: «Да зачем, не надо!» — и даже на мгновение отстранялась, словно я вот-вот мог разрушить неловким движением какую-то чудесную конструкцию, возведенную с огромным трудом и тщательностью.
Когда погода портилась или прогулки по парку приедались, мы шли в нашу городскую картинную галерею. Здесь, в полутемных залах, мы плыли по старинному паркету в окружении массивных, нависающих со стен картин. Ирина до такой степени погружалась в водовороты мыслей и чувств
великих художников, запечатленные на полотнах, что словно впадала в оцепенение; могла на несколько минут замереть перед каким-нибудь «голландцем» или «итальянцем», как бы впитывая эманации красочного изображения и в то же время растворяясь в нем. Рот ее по-детски приоткрывался, руки замирали, скрещенные на поясе. В такие минуты я, стоя у нее за спиной, старался не дышать. Выдержав созерцательную паузу, она оборачивалась, брала меня за руку, и, будто сомнамбула, шла к следующей картине. Пробивающиеся в стрельчатые окна лучи солнца начинали неожиданно играть в ее волосах, пробегали по плечам, на минуту или две будили ее. Она приходила в себя, что-то говорила, хрипловато смеялась, морща нос, и мы шли в следующий зал, или на улицу, где юная зелень бросала ажурную тень на асфальт тротуаров…
Начало июня выдалось теплым, даже жарким; я все чаще брал в прокате лодку и увозил Ирину на целый день на реку. Здесь, на водном просторе, под легким ветерком, среди ослепляющих бликов и плеска мелких волн ко мне словно возвращалась молодость. Доставляло наслаждение все: и бодрость взбудораженной многочасовой греблей крови в жилах, и зрелище того, как Ира уютно свертывается клубочком на кормовой банке, обкладываясь учебниками и конспектами, чтобы зубрить билеты к экзаменам, и даже саднящая боль в ладонях, отполированных рукоятями весел.