Кочевники времени стр. 742
говорил о «вечной вольности» казаков. Теперь же он совершает в точности ту же ошибку, что и царь Николай, — и платит за это сполна.
— Вы, как мне кажется, не слишком тверды в своей верности правительству, — упрекнул я его.
— Я верен нашим социалистическим идеалам. Керенский стар. Может быть, он уже плохо соображает, я не знаю.
Полный сожалений, я взглянул на поле битвы. Удивительно! Эти дикие всадники, живой анахронизм, могли оказывать такое большое влияние на течение современной истории! Если они действительно требовали лишь признания своих свобод и не стремились к политической власти как к таковой, то отнюдь не удивительно, что они чувствовали себя униженными тем, кого некогда поддержали. В истории немало подобных примеров.
— Джугашвили обещает возвратить им все их былые вольности, — горько сказал Пильняк, — но единственная свобода, которую он им пока что действительно дал, — это свобода умирать. В его сердце засел чугунной задницей необразованный и хитрый крестьянский поп. Из-за этих чернорясых проклятье лежит на России. Что-то в них, в крапивном семени, есть такое, чему русский народ не может противостоять.
— Надежда? — спросил я сухо.
— Когда-то — несомненно, да. Но сегодня? Наша страна почти поголовно грамотна, а наше бесплатное здравоохранение простерло свою сеть на весь мир. Наш уровень жизни выше, чем в большинстве других стран. Мы зажиточны. Почему они продолжают нуждаться в «старцах»?
— Они ожидают небес. Вы сами это говорили. Но ваша социалистическая Дума, кажется, подарила им только землю. А такая действительность, пусть даже в улучшенном виде, слишком им хорошо известна.
Пильняк кивнул:
— Мы, славяне, вечно надеемся на большее. Но до Керенского мы вечно получали намного меньше. Что же может сделать для нас Стальной Царь?
— Он может освободить вас от личной ответственности, — сказал я.
Пильняк рассмеялся:
— Это никогда нас не вдохновляло. Это вы, англосаксы…
Я никак не отреагировал на укол. Оценив мою сдержанность, Пильняк продолжал уже более дружелюбно:
— В известной степени нами все еще управляет наша церковь. Мы — народ, который пострадал от нашей религии, ее последствия и воздействия куда сильнее, чем другие. Вероятно, своим мессианским социализмом Стальной Царь предлагает нам еще одну религию. Вы, англичане, никогда не испытываете такой потребности в Боге. Слишком часто обрушивались на нас иноземные захваты и горькая нужда, чтобы мы могли полностью его игнорировать. — Он пожал плечами. — Старые привычки, мистер Бастэйбл. Религия — вот средство залечивать раны. У нас большая склонность рядить наши беды в мистические и утопические одежды.
Я начинал понимать его.
— И ваши казаки готовы убивать ради воплощения мечты, вместо того чтобы принять философию компромисса, идеологию Керенского?
— Чтобы быть точным, они готовы также умирать за эту мечту, — сказал он. — Они как дети. В этом смысле они — истинно верующие. Еще недалеко то время, когда все русские были детьми. И если пойдет так, как хочет Джугашвили, то скоро они снова станут детьми. Ошибка Керенского была в том, что он отказался от роли патриарха — или, как вы говорите, роли святого образа, иконы. — Он улыбнулся. — Социализм петербургского образца кажется казакам холодным; они лучше будут обожествлять личность, нежели восхвалять идею.
Я поддержал иронию:
— Вы говорите о них так, точно они американцы.
— Это кроется во всех нас, мистер Бастэйбл; особенно
в трудные