Когда исчезают следы стр. 31
ними полупустое поле боя.
— А это? — коротким ненакрашенным ногтем Хейди указывает на фото с изображением серебряного украшения. Подвеска в форме перевернутой восьмерки.
— Было у парня на шее. В принципе, это все, что было при нем. Украшение со знаком бесконечности, — Зак копается в бумагах. — Отпечатков на подвеске не было.
— Даже пальцев самого парня? — удивляется Ян.
— Такое украшение может быть связано с девушкой или парнем? — спрашивает Хейди, пролистывая стопку бумаг. — Тут ни слова об отношениях, мать тоже была не в курсе. Сплошной знак вопроса.
Зак качает головой.
— Ну, такие сведения нам пока не поступали. Нужно порыться в компе и социальных сетях.
— В одном из карманов толстовки Йоханнеса я нашла резинку со светлым волосом. А Йоханнес был шатеном вроде бы, — добавляет Хейди.
— А с наперстянкой что? — спрашивает Ян. — Может, название цветка или его символика могут нам что-то подсказать?
В ответ — гробовое молчание. Хейди и Зак отошли каждый к своему столу, чтобы как следует изучить новые улики.
— Ладно, до этого я пока не добралась, — спустя пару секунд говорит Хейди и, хорошенько оттолкнувшись, отъезжает от стола на кресле с колесиками.
— Кстати, вы знали, что наперстянка смертельно ядовита?
ЙЕРЕМИАСЛицо Йеремиаса ласкает мягкое августовское тепло. Вечернее солнышко еще пригревает. Вокруг спокойствие и благодать — какой удивительный контраст с тем, что творится на душе у самого Йеремиаса! Вот уже несколько дней его не отпускает странное, мучительное чувство, хотя думать и чувствовать ему как раз не надо: надо действовать. Деревянные мостки, ведущие к небольшому островку, купаются в шелесте тростника. И куда же, спрашивается, подевались все овцы? Йеремиас задумчиво смотрит на небо. Нет, правда: зачем было называть остров Ламмассаари Овечьим островом, если там ни одной овечки?
Йеремиас наблюдает за тем, как тонюсенькие, будто сотканные из дыма и сладкой ваты, облака лениво растянулись на закатном лилово-оранжевом небосводе. Это прекрасно до боли. Черт. Хельсинки может быть поистине восхитительным, нужно лишь находить правильные места и уметь по-настоящему впитывать их прелесть. Вот сейчас, например, ничего не выйдет. Он просто не может ничем наслаждаться. Страх сделал его каким-то расхлябанным, и все вокруг словно накрылось стеклянным куполом — ни до чего теперь не дотронуться.
Йеремиас останавливается. Лишь дав телу возможность замереть, он прислушивается к себе и осознает, насколько устал. В висках пульсирует кровь, в ушах шумит, в руках дрожь. Он живет на пределе уже много дней. Он сходит с ума от беспокойства и выжат как лимон. Удары сердца отдаются чуть ли не в горле. На какое-то мгновение единственным желанием Йеремиаса становится просто свернуться где-нибудь в позе эмбриона. И закричать.
Но это бессмысленно.
Мозг приказывает ногам продолжать идти — и ноги подчиняются. Солнце уже низко, тени от тростника театрально покачиваются на столбах и сваях. Деревянные мостки перестают казаться реальными, в них тоже какая-то загадка. Йеремиас останавливается еще на пару секунд — слушает шелест бурьяна. Кажется, этим зарослям нет конца и края. На многие километры вперед и назад не видно ни души. Йеремиас смотрит на время: 19:23. Он продолжает идти. Сложно сказать, каково ему. Страшно? Больно? Ну, ему точно не по себе. Словно загнали в угол и вывалили все сразу, а ему теперь с этим жить.
Вдруг где-то