Когда вырастают дети стр. 157
спиною порой раздавались недвусмысленные реплики, взрывы грубого хохота в табачном дыму крыльца. Убежала бы, улетела, да не оторвать костылей от земли… Проклятые ноги.
В праздники и дни рождения разрешалось немного «употребить» в небольшом зальце-столовой для торжеств. Русалочка не переносила винный запах. Соседки улыбались фривольно, отвечали на заигрывания мужчин и сами кокетничали напропалую. Потягивали позволенный кагор неторопливо, смакуя. Традиционно – за родителей, у кого они были известны, за здоровье, которого тут ни у кого не было, за мир во всем мире, с оттенком веселых маевок, и за любовь. Убеждали расслабиться. Едва кто-нибудь начинал приставать, Русалочка уходила. Уползала в комнату, довольная тем, что весь вечер будет одна.
Подоткнув подолы, санитарки рельефно двигали увесистыми задами, добирались тряпкой в пыльные углы под тумбочками. Элита белохалатников требовала неукоснительной чистоты.
– Костыли прибери, дай тапки, подошвы вытру… Шевелись, некогда нянькаться с вами, – тормошили санитарки. В голосах ощущалась надменность, находящая здесь свое тайное воплощение. Почему-то именно женщины чаще срывали злость на калеках, если, конечно, те не были языкасты. Русалочка с детства чувствовала в обычных словах полубессознательную беспощадность «параллельной» среды, относилась к ее превосходству терпеливо, хотя терпение не означало отсутствия обиды. Они, эти женщины, не были неприкаянными обломками, выщербленными из общественного монолита. Могли вырулить на устойчивую тропу – твердые на ногу, легкие на подъем пышущего мощью тела… Калеки – не могли.
Нередко девчонки рядом плакали навзрыд, кляня окаянную судьбу. Не однажды находили подобные приступы и на Русалочку, когда внезапно всплывало самое острое воспоминание: пощечина Галины Родионовны ни за что. То есть за ее же собственные грязные подозрения. В груди что-то взрывалось, жарко плавилось с отчаянным птичьим трепыханьем, бунтуя против неведомо чего и всего вместе. Против чувства неполноценности, униженности, сиротства, опутавшего ноги колдовского невода…
После одного из таких припадков Русалочка закурила.
На безлиственном древе жизни с обломанными ветками рос только один побег. Сознавая всю несостоятельность связанных с Принцем надежд, Русалочка не могла отречься от искусителя своих дум. Память о нем была сладкой пыткой, терзающим душу соблазном. Драгоценный образ постепенно выкристаллизовался в недосягаемое совершенство.
Как-то раз в Дом пришли люди с христианскими брошюрками, спели добрые песни. Благообразный молодой человек вручил яркую книжку, изданную в Америке:
– Тут история девушки, может, чем-то похожая на вашу… Неудачно прыгнула в воду, сломала позвоночник… Пережила тяжелую операцию и пришла к Богу.
Русалочка спросила, стала ли девушка ходить, и, узнав, что не стала, вспыхнула:
– Зачем, если безнадежно?!
Молодой человек оставил номер телефона религиозной общины, каких множество развелось в стране, отечественных и закордонных. Посмотрел со значением:
– Если будет совсем тяжко, позвоните. Вы, гляжу, хорошо образованны, – кивнул на увенчанную раковиной стопку книг. – Мы обязательно вам поможем, даже с операцией, если нужно… А если вы окажетесь нашим человеком, то и с выходом отсюда. Звоните.
Серьезные глаза его улыбались понимающе и сострадательно.
* * *Когда перепадали положенные проценты от пенсии, девчонки на соседних койках трещали в обнимку с мобильниками день-деньской. В комнатах Дома то и дело слышались электронные вызовы к общению. У Русалочки телефона не было. С кем разговаривать? Но мысль о вызове-зове привела ее к неожиданной идее. Смешно, конечно, думать, что Рог Тритона обладает каким-то магическим действием. Волшебной раковины