Контрмеры стр. 34
невеликий знаток искусства, но то, что получается из описания, назвал бы скорее абстракт-шоу».
«Перефразирую. Какие виды искусства известны вам?»
Тихэру — вернее, напомнила себе Мич, человек, — нахмурился.
«Так сразу не скажу. В целом, если попытаться систематизировать, виды искусства бывают чистые и синтетические. Допустим, соло на скрипке — это чистая музыка. Если под эту музыку исполнить какой-нибудь танец, получим синтетическое искусство. Один из простейших и древнейших его видов. Ещё бывает архаискусство… ну архаическое. Это обычный танец, игра на простых акустических инструментах, плоскостная живопись, традиционная статичная скульптура. Ещё драма, поэзия и проза — в общем, литература. Отчасти, пожалуй, архитектура, если не используются высокотехничные строительные материалы. Но архаискусство по нынешним меркам — удовольствие очень дорогое и редкое. Чаще всего мы наблюдаем и обсуждаем что-либо, в чём используются элементы искусства: например, дизайн и рекламу. А среди современного искусства доминируют синтетические виды, создаваемые целыми коллективами: стереодрама, фильмы, вирт-игры. И ещё есть запрещённые виды искусства, такие, как нейрофуга».
«Что?»
«Запись, транслируемая прямо в мозг. Простые виды нейрофуги не требуют какого-то сверхсложного оборудования и не слишком опасны, но всегда есть риск нарваться на запись, прямо стимулирующую центры удовольствия. Да и без того нейрофуга довольно быстро вызывает привыкание. Быстрее и сильнее, чем даже виртуальные игры. Потому её и запретили».
«Про абстракт-шоу ты так ничего и не сказал».
«Потому что это — не массовый вид творчества. Массовость либо элитарность — ещё одна разделительная черта, которую можно провести между разными видами искусства. Кому в эпоху стереодрамы нужен классический театр кукол? И кто в наше время ценит, например, поэзию? Слишком абстрактно, слишком сложно для большинства. А ведь оплачивает счета именно большинство. Может быть, это грустно, но неизбежно».
«Но ведь старое всё равно не умирает!»
«Смотря что понимать под смертью. Если бы при мне был доступ к статистическим…»
— Внимание! — сказал, оборачиваясь, Ойгель. — С этого момента и до конца концерта — ни звука
лишнего! Иначе мне будет безмерно стыдно перед Эсмаиром.
Сарина кивнула. А Ойгель обвёл внимательным взглядом всех троих гостей, кивнул и открыл дверь. Тоже деревянную, с простой деревянной (даже не металлической!) задвижкой. Рон подумал, что это неспроста. Может быть, столь последовательный архаизм — следствие каких-то технических требований?
Увы, спросить было уже нельзя.
За дверью было темно. Не так, чтобы полностью, но после неплохо освещённого коридора, на вкус Рона, несколько слишком. Почти ощупью он пробрался по какому-то длинному пандусу с поручнями, так же, ощупью, нашёл сиденье и умостился в нём — локоть к локтю рядом с Сариной. Впрочем, вскоре зрение перестроилось, и во тьме проступили контуры окружающего.
Он сам, юная аристократка и генерал в отставке сидели в чём-то вроде перевёрнутой половинки двустворчатой раковины. Внутри этой раковины стояло четыре ряда низеньких сидений, а на условном острие, обращённом вперёд, сгорбилась над каким-то громоздким устройством облитая тёмным трико фигура. Пока Рон разглядывал фигуру в трико, её обладатель не глядя протянул руку, положив её на отдельно торчащий выступ, и вся раковина (операторская чаша, вспомнил Рон) плавно опустилась метра на полтора вниз. Впрочем, зрители, сидящие в зале и дружно устремившие взгляды на сцену, не обратили на эту эволюцию ни малейшего внимания.
Сцену?
Поглядев вперёд, Рон был разочарован.