Короче, Пушкин стр. 187
поднял меткую кость.
Вот уж прицелился… прочь! раздайся, народ
любопытный,
Врозь расступись; не мешай русской удалой игре.
Бабки – это косточки парнокопытных, которыми нужно было вписаться в очерченный контур. Свайка – металлическая блямба на заостренном стержне, ею полагалось попасть в кольца и при этом сделать так, чтобы она воткнулась в землю. Прямо скажем, далеко от античных реалий. Но с какой игрой сравнивает эти забавы Пушкин? С удалью греческого дискобола!
Юноша, полный красы, напряженья, усилия чуждый,
Строен, легок и могуч, – тешится быстрой игрой!
Вот товарищ тебе, дискобол! Он достоин, клянуся,
Дружно обнявшись с тобой, после игры отдыхать.
Причем здесь описана не только сама русская игра, но и скульптура, изображающая русскую игру и стилизованная под античность. Так “Сонет” говорил о сонете, “Элегия” рассказывала об элегии, а “Пир Петра Первого” – об оде, а “Царскосельская статуя” запечатлела русскую скульптуру на французский сюжет…
Вместо многословия – многослойность. Сжатие, редукция, уплотнение.
В этом направлении путь был проложен Жуковским. Российская империя – типичная “догоняющая культура”: поэты XVIII века использовали иноземный опыт как фундамент для ускоренной застройки пустыря. Причем, как выразился академик Лихачев, не переводили отдельные тексты, а производили трансплантацию целых культурных пластов. Ломоносов переместил в Россию анакреонтику, Тредьяковский – поэтическую романистику, Сумароков – шекспировскую драматургию…
Но Жуковский никого не переселял – и сам никуда не переселялся (о переводе “Одиссеи” отдельно). Он перелагал то Шиллера, то Байрона, то Гёте, то Бюргера с фон Цедлицем. “По прихоти своей” вплотную приближался к исходнику и резко удалялся от него. Потому что это был не перевод, не перенос, не трансплантация; это было построение “аналоговой версии”. Русская поэзия еще не стала европейской, но уже оторвалась от архаических корней; ей была доступна имитация, произвольное использование принципов. Слово “имитировать” не самое приятное, но что поделать. Зато прием давал отличный результат – от фольклорных ходов до книжных решений.
Пушкин имитировал европейскую традицию, приписывая собственные тексты итальянцам, французам и сербам; использовал приемы имитации, работая над сказками в народном духе. Начиная “Сказкой о попе и о работнике его Балде” (1830). И когда они с Жуковским устроили соревнование, кто лучше справится с родным фольклором (1831), ученик опять переиграл учителя. “Сказка о царе Салтане…” (и более поздние сказки – о мертвой царевне, о старухе, рыбаке и рыбке, о золотом петушке) настолько сильнее, чем “Сказка о царе Берендее…”, насколько Пушкин радикальнее в решениях. Он смешивает гриммовские, ирвинговские, прочие литературные решения – со стилизованным русским фольклором. И получает грандиозный результат: имитацию, которая становится оригиналом.
В европейской культуре такое случалось, как раз на излете античности. Когда уже настала эра христианства, но греческие традиции еще не умерли, в Александрии работал поэт Нонн Панополитанский. Два главных его произведения – деяния Диониса и Деяния Иисуса. Дионис для Нонна – уже не полностью “свое”, но еще и не вполне “чужое”, Иисус – еще не вполне “свое”, но уже не вполне и “чужое”. Неудивительно, что Нонн перелагал Евангелие гекзаметром, как Пушкин русским гекзаметром рассказывал о Ломоносове, Кутузове, Барклае да и в целом – о российской жизни. “Юноша, полный красы, напряженья, усилия чуждый…”
Но подобное обычно происходит на излете эпохи, перед прощанием с ней. А у Пушкина