Короче, Пушкин стр. 189
за работу. Другой, достигнув славы и признания, будет заявляться во дворец в мундире с пуговицами, завернутыми в восковую бумажку, носить нечистые рубашки в пятнах от соуса, а на ночь, после царского приема, поедать пирожки и квашеную капусту.
Первый вполне обеспечен; второй знавал и нищету и зарабатывал игрой на ярмарках, пока не получил синекуру в Публичной библиотеке и возможность курить любимые сигарки, чередовать капусту с устрицами и право дремать в кабинете. Вынырнув из XVIII века, первый стал историком, второй – баснописцем. Оба отказались от надежды на прогресс и занялись решением одной задачи, при всем различии путей и жанров: обобщенным опытом народа. Рассказ они строят по-разному, но миссия совпадает.
У сильного всегда бессильный виноват:
Тому в Истории мы тьму примеров слышим.
Но мы Истории не пишем;
А вот о том как в Баснях говорят…
И поэтому для Пушкина Крылов в одном ряду с Нибуром, Гиббоном и Карамзиным.
Труд Николая Михайловича Пушкин называл “подвигом честного человека” и при этом пародировал нещадно. Вот лишь один из примеров. Десятый том “Истории государства Российского” открывался знаменитыми словами: “«Первые дни по смерти тирана (говорит римский историк) бывают счастливейшими для народа»: ибо конец страдания есть живейшее из человеческих удовольствий”. А пушкинские “Отрывки из писем, мысли и замечания” содержат пассаж: “Стерн говорит, что живейшее из наших наслаждений кончится содроганием почти болезненным. Несносный наблюдатель! знал бы про себя; многие того не заметили б”. Торжественный зачин “нового Стерна”, как называли Карамзина, растворяется в эротической иронии…
В адрес Крылова он расточал похвалы, называл его самым народным из наших поэтов, но и в него метнул жестоким словом – в письме Вяземскому: “Ты уморительно критикуешь Крылова; молчи, то знаю я сама, да эта крыса мне кума. Я назвал его представителем духа русского народа – не ручаюсь, чтоб он отчасти не вонял. – В старину наш народ назывался смерд (см. госп<одина> Кар<амзина>)”.
Но, как мы не раз уже убедились, у Пушкина насмешка плюс восторг равно приятие. В том числе приятие амбиций. “История государства…” – больше, чем просто исследование, басня – больше, чем просто литературный жанр.
Карамзин в набросках 1800 года говорит: “Что Библия для Христиан, то История для народов”, – то есть ставит историка вровень с апостолом-евангелистом. Крылов, никуда не спеша, сочиняет басенный свод в девяти книгах. И это не просто поучительные истории, а скептическое светское писание. Карамзин показывает, как складывалось государство: от княжества – к царству, от царства – к империи; теперь мы достигли вершины, и любые перемены не к добру. Крылов описывает правила русской жизни; да, у сильного всегда бессильный виноват, льстец всегда отыщет в сердце уголок, лягушки всегда недовольны, но примите всё это как данность, “чтоб не было вам хуже”.
Историк от имени прошлого, баснописец от имени вечности советуют народу и царям соблюдать описанный порядок вещей; в этом смысле Карамзин гораздо ближе к баснописцу, чем к ученому, а Крылов – к историку, чем к баснописцу. Хотя Крылов наукой никогда не занимался, а Карамзин переработал материал, немыслимый по масштабам, объему, сложности решаемых задач. И создал русскую академическую традицию.
Оба получили результат. Не только в виде “Истории государства” и басенного свода. Но и в личном качестве. Влияя