Короче, Пушкин стр. 217
примирения. Тогда в сюжет включили тетку, фрейлину Загряжскую, которая прекрасно понимала, что Екатерина влюблена, а при этом возраст не таков, чтоб торговаться: либо выйдет сейчас, либо останется в девках. И подключилась к тайным уговорам.
В конце концов Жуковского умолили быть посредником, он выставил условие: все стороны хранят молчание. Пушкин правило тут же нарушил, 14-го, после новой встречи с Геккереном, поехал к Вяземским и все им рассказал в деталях. Чем поставил Жуковского в дурацкое положение. И получил добросердечный нагоняй: притчу от “кума Василия”. Нужно было знать Жуковского, чтобы понять, насколько он обижен: ты, Пушкин, выставил меня свиньей.
“…пастух сказал своему куму: кум Василий, сделай мне одолжение, стань на минуту свиньею и хрюканьем своим вымани серого волка из лесу в чистое поле. Я соберу соседей и мы накинем на волка аркан. – Послушай, братец, сказал кум Василий; ловить волка ты волен да на что же мне быть свиньею”.
Впрочем, в этой истории обижали друг друга все; несколькими днями ранее фраза Жуковского “Дай мне счастие избавить тебя от безумного злодейства, а жену твою от совершенного посрамления” привела Пушкина в натуральное бешенство. А каким был Пушкин в бешенстве, лучше никому не знать. Его отливали водой, губы дрожали, белки наливались кровью…
Тем не менее он согласился на план Геккерена: вызов отменяется, вместо поединка будет свадьба. Но при этом стал примериваться к гибели и улаживать дела с казной…
21-го ноября Пушкин напишет сразу два письма, которые не отправляет; содержание второго доходит до Жуковского, а первое, в котором содержатся тяжелые оскорбления Геккерену, прочитает вслух Соллогубу. И подытожит: “С сыном уже покончено… Вы мне теперь старичка подавайте”.
Насколько он мрачен в эти дни, ясно из последнего датируемого стихотворения. Точнее, фрагмента в коллективном опусе, посвященном Михаилу Глинке.
Первую строфу написал Виельгорский; всё в порядке, настроение шутливое:
Пой в восторге, русский хор,
Вышла новая новинка.
Веселися, Русь! наш Глинка —
Уж не Глинка, а фарфор!
Вторую Вяземский; чуть более пафосно, но все равно смешно:
За прекрасную новинку
Славить будет глас молвы
Нашего Орфея Глинку
От Неглинной до Невы.
Автор третьей – Жуковский; “кум Василий” тоже пишет весело и беззаботно:
В честь толь славныя новинки
Грянь, труба и барабан,
Выпьем за здоровье Глинки
Мы глинтвеину стакан.
А вот и Пушкин – никакой шутливости; строфа говорит о поверженной зависти, злобе, скрежете зубовном, грязи:
Слушая сию новинку,
Зависть, злобой омрачась,
Пусть скрежещет, но уж Глинку
Затоптать не может в грязь.
Даже ради пародийной здравицы невозможно вырваться за пределы внутреннего потрясения.
Была ли это кипящая ревность, как считали ближайшие его друзья? Отчасти да. Но гораздо важнее другое: оскорбление было нанесено ему не только как мужу Натальи Николаевны, но и как первому поэту России, и как дворянину, и как гражданину. Геккерены покушались на его частную жизнь, которую он давно уже противопоставил жизни государственной и общественной.
Жуковский снова лег на амбразуру, довел до сведения государя, что во вверенной тому империи творится нехорошее. 23 ноября царь принял Пушкина и Бенкендорфа и взял с поэта слово больше никогда не драться. Что снимало с Пушкина ответственность за все возможные отказы от дуэли и защищало его честь. Но лишало суверенной привилегии: