Кости холмов стр. 537
улицам. А через несколько дней Чингис узнал о его смерти.
После кончины старого друга Чингис смотрел на Самарканд со злобой и ненавистью, как будто сам город был виноват в этой смерти. Пока горожане несли траур по мертвым или присоединялись к ним сами, хан и его военачальники укрывались под защитой своих юрт за пределами города. Смерть не взяла никого из стана монголов. Семьи брали воду из озер, что лежали дальше на север, и болезнь обходила племена стороной.
Дозорные заметили приближение Субудая, когда число смертей среди горожан понемногу пошло на убыль. Впервые за долгие месяцы жара спала, и воздух наполнился долгожданной
прохладой. Чем ближе подъезжал Субудай, тем напряженнее становилась обстановка в монгольском улусе. Чингис день ото дня делался все раздражительнее, и вскоре никто уже не решался без надобности подходить к нему близко. Смерть Арслана довершила неурядицы и без того неблагополучного года, и хан уже не знал сам, хочет ли он услышать об исходе дела Джучи. За последние четыре дня в городе не умер ни один человек, и Чингис наконец позволил открыть городские ворота, велев первым делом сжечь разлагавшиеся трупы. Тело Арслана находилось среди мертвецов, и Чингис сидел возле погребального костра, пока от старого друга не остались только пепел да кости. Монгольские шаманы сообща провожали торжественным песнопением дух покойного полководца в мир Отца-неба. Но хан едва ли слышал их пение. Гигантское пламя костра опаляло небеса, выжигая остатки смертельной болезни. В каком-то смысле это пламя стало символом новой жизни. Чингис хотел оставить все дурные воспоминания позади, но не мог помешать Субудаю вернуться домой.
В тот день, когда Субудай достиг стен Самарканда, Чингис ожидал того у себя в юрте. Маленькая дверь отворилась, и хан поднял глаза, выйдя из мрачной задумчивости. Даже теперь где-то глубоко в сердце Чингиса теплилась еще призрачная надежда, что Субудай вернулся с пустыми руками.
Войдя в юрту, Субудай протянул хану знакомый клинок с головой волка на рукоятке. В глазах темника зияла мрачная пустота. Чингис благоговейно принял клинок и, не вынимая из ножен, положил его себе на колени. Хан медленно выдохнул воздух, словно боялся дышать. Субудай не помнил его таким старым, каким он казался теперь, время и войны заметно истощили его.
– Где тело? – спросил Чингис.
– Я привез бы его, но жара…
Взгляд Субудая покосился на грубый холщовый мешок на полу, который он привез с собой из-за тысяч земель.
– Здесь голова Джучи, – сказал Субудай.
Услышав это, Чингис содрогнулся.
– Убери ее. Закопай или сожги, – ответил он. – Не хочу ее видеть.
На мгновение глаза Субудая сверкнули злобой. Как же хотелось ему вынуть голову из мешка и показать хану мертвое лицо его сына. Но Субудай быстро подавил в себе мимолетный порыв, зная, что это только плод сильной усталости.
– Его люди сопротивлялись, когда узнали? – спросил Чингис.
Субудай пожал плечами, прежде чем дал ответ.
– Кое-кто из командиров-китайцев предпочел лишиться жизни. Остальные пошли со мной, как я и ожидал. Они очень боятся, что ты прикажешь убить их. – Субудай почувствовал, что Чингис хочет что-то сказать, и отбросил в сторону осторожность. – Я дал им слово и не хотел бы, чтобы его нарушили, повелитель.
Оба молча смотрели друг другу в глаза, испытывая