Кривоград, или часы, по которым кремлёвские сверяют [журнальный вариант] стр. 21
плече у каждого болтается легендарная трехлинейка Мосина, образца 1891/1930 года.
— Утятьев, что за бред? — вымолвил я.
— Пошли, Лева, — сказал тот и уже на ходу разъяснил. — Держи свой док у мент. Эт всё наш секлетарь Кирпичов, еще при Андропове, затеял и до сих пор остановиться не может. Патрули, винтовки, красные книжечки… Кирпичов, вишь ты, где-то вычитал, что советская власть — эт власть вооруженных рабочих. Ну и поехало… Только зря ты с ними начал залупаться. Они с тобой могли что хочешь сделать.
— Как это, что хочешь… К стенке поставить, что ли?
— Да не. У них же патронов нет, бойки спилены, казенник просверлен. Но могли запросто в милицию отволочь, протокол составить. Доказывай потом, что ты не верблюд.
— Ну а прокуратура на что? — не сдавался я.
— Ой, Лева, не смеши, — махнул рукой Утятьев. — Ты где-нибудь беспартийного прокурора видел? То-то. Лучше смотри вот, запоминай дорогу. Эт у нас улица Ленина, центральная, значит. Вон там Совмин, а дальше горком, справа драмтеатр, его отсюдова не видать…
— Утятьев, — хриплым от изумления голосом перебил я. — А это… Это — что?..
— Неужель сам не видишь, — проворчал тот.— Ну, Мавзолей, ну и что такого…
Надо сказать, что мы как раз вышли к просторной площади, которую обрамляли отделанные мрамором, осененные государственным флагом на шпиле тяжеловесные правительственные громады. Здесь покоилось государственное сердце Кривограда, здесь было торжественно и безлюдно, лишь кое-где вразвалочку брели вооруженные трехлинейками рабочегвардейцы.
А с краю этого официального великолепия, в устье пустынного шестирядного проспекта, окруженный серебристыми елочками стоял Мавзолей. Впрочем, охрану у входа несли два милиционера в тулупах, да и величиной он уступал своему священному прообразу примерно вдвое.
— Но… почему? — пролепетал я.
— Почему-почему, — ворчливо передразнил Утятьев. — Потому. К столетию воздвигли. Кирпичов с него демонстрации трудящихся приветствует. Чем мы, спрашивается, хуже прочих?
— Теперь понятно. А внутри?
— Чего внутри?
— А внутри… кто у вас там лежит?
Утятьев нахмурился и даже остановился.
— Слушай, Лева, ты это брось, — заявил он. — Иди ты, знаешь, с такими вопросами… Чего надо, того и положили. И звездец. И амба. Не прикидывайся дурнее, чем ты есть.
— Извините, — растерялся я. — Честное слово, я не хотел задеть ваши чувства.
Вместо ответа Утятьев вздохнул как-то неопределенно, и мы двинулись дальше.
Он то и дело напоминал мне Альфегу, причем не только внешне. Во-первых, Утятьев явно страдал легкой формой мании преследования, и не хотелось бы думать, что все кривоградцы больны тем же. Во-вторых, временами он заговаривался и изрекал совершенно несусветные вещи. Взять хотя бы туманную фразу о беспартийном прокуроре. Ведь каждому здравомыслящему человеку понятно, что законность — это одно, а партийность — это нечто совсем другое.
— Погоди, — вдруг спохватился Утятьев. — Позвонить же надо.
Он влез в телефонную будку, набрал номер и заговорил настолько громко, что я волей-неволей расслышал всё до последнего слова: «Хаим Залманыч?.. Мне Хаима Залманыча… Здорово, Залманыч. Утятьев на проводе. Ты чем занят? А, пакуешься, понятно… Слушай, ты не мог бы подъехать в контору?.. Ну, через полчасика… Я специалиста привез