Кто твой враг стр. 78
Из мусорного ведра выглядывал огромный непочатый окорок. В кухне пахло горелой картошкой. В гостиной стояла пустая бутылка. Дверь в спальню наверху была заперта. Норман приложил ухо к двери и, хоть дверь приглушала звуки, расслышал душераздирающие мужские рыдания. Такое случалось и раньше. В последний раз Карп не выходил из спальни три дня.
По дороге к себе Норман постучался в дверь Эрнста и Салли.
— Эрнст?
В комнате, как ему показалось, кто-то быстро ходит.
— Салли?
Никакого ответа.
Он вышел на улицу, остановил такси. Интересно, вяло гадал он, устроили Винкельманы сегодня вечеринку или нет? Подумал — не заглянуть ли к Джереми, но заробел. Сегодня ему было необходимо, чтобы его — куда бы он ни пошел — приняли радушно. К Ландису? Белла как пить дать уже позвонила Зельде, и там ему рады не будут. К Грейвсу? Ну уж нет.
И тут до Нормана дошло — и как только он не заметил этого раньше, — дошло, что все его лондонские друзья, как и он, эмигранты.
Гордыбаки. Приехали покорять Лондон. А вместо этого гибли один за другим от холода, пьянства и безразличия. Местной жизни они чурались. Над местными порядками от школьных галстуков до очередей насмехались, да и от соблюдения этих порядков их практически освобождал топорный, не выдававший классовой принадлежности акцент. В отличие от своих предков, они держались новоиспеченными империалистами. С туземцами не селились, на туземках не женились. И женщин, и электробритвы привозили с собой. За эти годы из коммунистов они перешли в попутчики, из попутчиков в туристы. Туристы. Потому что даже те, кто жил в Лондоне не один год, о подлинной жизни города знали лишь по рассказам. Вокруг них — куда ни глянь — были туземцы, и их, похоже, волновали Диана Дорс, повышение платы за проезд в автобусе, международные матчи по крикету, автоматизация и принцесса Маргарет. Эмигранты ни с кем, кроме эмигрантов, не знались. Иногда до их сведения доводили, что у этих типов в котелках есть и дети, и взгляды, и что есть — ну прямо, как в кино, — и жители Суррея, и шахтеры Йоркшира, и рабочие, которые — помимо того, что за них должно ратовать наряду с центральным отоплением и понижением цены на джин, — тяготятся женами, не доверяют рекламе и — ну прямо, как ты, — не прочь в половине четвертого помечтать, до чего было б здорово, если б дома тебя ждала София Лорен.
Норман ощущал себя глупцом.
Вокруг него — куда ни глянь — каждое утро мужчины в половине восьмого приступали к работе, девушки, отпахав восьмичасовую смену в «Форте», садились строчить письма Мэри Грант. Производились часы, машины, пижамы, шпалы. Вокруг него шла реальная, измеряемая в фунтах, шиллингах, пенсах жизнь. Единственные сыновья белокожих отцов отправлялись в Малайю убивать единственных сыновей желтокожих отцов во имя национального престижа. Каждое утро в одиннадцать часов прыщавые мальцы сновали из кабинета в кабинет, поднося остывший чай в оббитых белых кружках девицам, печатавшим под диктовку начальников письма, начинавшиеся «В ответ на Ваше распоряжение от 23-го». Пожилым парам было не по карману посмотреть в местном «Гомоне» последнюю картину Мартина и Льюиса. Одиннадцатилетки из Уоппинга с тонкой нервной организацией проваливали отборочные экзамены. Престарелых пенсионеров пускали в