Купол на Кельме стр. 371
Лукерья.
Парень бросил на нее яростный взгляд и отвернулся. Видно было, что он хочет казаться взрослым, говорит баском, подражает старику в словах и жестах, а бойкие девушки, которые были старше лет на пять – семь, нарочно обращаются с ним, как с маленьким.
– Не скучно жить здесь? – спросил я его.
– Да нет, почему? Места веселые – уток много, рыба, ягоды. Вечера длинные, вот беда! Если бы радио было, совсем хорошо. Я вот книгу купил: «Как самому сделать приемник». Но у нас в сельпо деталей нет. И питание нужно еще. А скажите, нельзя, скажем, от лампы…
Но девушки прервали его, завели песню. Лукерья пошла в пляс, подбоченясь и притопывая. Она вызывала меня выйти из-за стола. Обижать ее, отнекиваясь, не хотелось. Прервав разговор о радио, я сделал два – три коленца с приговором. Вероятно, плясал я прескверно. У меня все еще болела спина от шеста. Приседая, я охал, а потом никак не мог распрямиться. Но девушки были снисходительны: как только я сел на скамью, передо мной стала притопывать следующая, приглашая сплясать и с ней.
– Да будет вам, девки! – презрительно сказал Семен. – Одни переплясы на уме! Дайте слово сказать с человеком… Так насчет питания…
Маринов между тем не терял времени. Подсев к старику, он выспрашивал у него подробности об окрестных местах.
– У-у, камни есть! – говорил старик нараспев. – До войны ученые приезжали, тоже смотрели. Я сам не ходил, люди рассказывали. Бо-га-тые камни, а в них щели.
Непонятно было, что это за щели. Старик не сумел объяснить:
– Щели, стало быть, щели и есть.
Мне пришлось еще раз сплясать. Когда я вернулся, Маринов договаривался со стариком на завтрашний день.
– Отчего же, проводить можно, – сказал тот. – Я сам не ходил, а провести проведу. Время горячее, но девки управятся. Они у меня работящие. Но тогда надо встать пораньше, – прибавил он и тут же распорядился: – Семен, проведи-ка гостей в чуланчик, голубок.
Нас уложили в темном закутке на сетях. Семен расстелил их. Старик принес подушки в красных наволочках, закрыл скрипучую дверцу и оставил нас в темноте. Укладываясь, мы слышали, как в избе веселились девушки: пели жалостливые песни и молодецки топали сапогами.
8Кажется, только что я закрыл глаза, только-только старик вышел за дверь, и вот он опять здесь – трясет за плечо:
– Вставай, пора!
На улице было еще совсем темно. Месяц играл в тучах: то прятался, то освещал их изнутри бледно-желтым светом.
Когда мы вошли в дом, старик сидел за столом. Сердитая, полусонная Лукерья возилась у печки, передвигая ухватом чугуны.
– Выдумал тоже, в такую рань поднял. Никакой жалости к людям! – ворчала она.
Старик не хотел тащить на себе провизию, поэтому натужно наедался впрок, на весь день вперед. Он молча работал челюстями, уничтожал утятину и похлебку из хлеба с рыбьим жиром – на редкость противную, но очень сытную.
Мы вышли около трех часов ночи. Старик перевез нас на лодке через протоку. Оттуда мы двинулись по болоту, ступая по кочкам, – старик впереди, за ним Маринов, сзади я. Местность была унылая, безлесная. Смутными пятнами проплывали карликовые сосны, поросшие мхом мягкие кочки вздрагивали под ногами. Маринов провалился в воду первым, за ним
старик.