Леди Ладлоу стр. 7
минуту смотрела на нас, потом произнесла:
– Юные леди, у нас новенькая – Маргарет Доусон. Прошу любить и жаловать.
Девушки держались со мной любезно и вежливо, как и подобает при общении с новой знакомой, но по-прежнему почти не разговаривали. По окончании ужина одна из воспитанниц прочитала молитву, миледи позвонила в колокольчик, и слуги быстро убрали со стола. Потом в зал внесли небольшой складной аналой и установили на помосте. Девушки собрались вокруг, и миледи попросила одну из них выступить вперед и прочитать некоторые псалмы и наставления. Помню, я подумала тогда, как мне было бы страшно оказаться на ее месте. Но то были не молитвы, ибо ее светлость считала еретичеством чтение любых молитв, кроме тех, что содержались в молитвеннике, и скорее сама прочитала бы проповедь в приходской церкви, чем позволила кому-то без церковного сана читать молитвы в частном доме. Но даже если бы таковой и оказался вдруг среди нас, она вряд ли одобрила бы чтение молитв в неосвященном месте.
Когда-то миледи служила фрейлиной при королеве Шарлотте, принадлежала к старинному роду Хэнбери, процветавшему во времена правления Плантагенетов, и являлась наследницей всех принадлежавших ее семье земель и огромных поместий, некогда простиравшихся на целых четыре графства. Хэнбери-Корт достался ей по праву. Выйдя замуж за лорда Ладлоу, она многие годы жила в его резиденциях вдалеке от родового гнезда своих предков. Всех своих детей, кроме одного, она потеряла, и умерли они в поместьях лорда Ладлоу. Думаю, именно поэтому ее светлость питала такую неприязнь к тем местам и мечтала поскорее вернуться в Хэнбери-Корт, где была так счастлива в годы юности. Полагаю, детство стало счастливейшей порой ее жизни, ибо ее рассуждения в те дни, когда я с ней познакомилась, могли показаться довольно странными, но ни у кого не вызывали недоумения пятьдесят лет назад. К примеру, когда я жила в Хэнбери-Корте, все чаще раздавались призывы к получению образования. Мистер Рейкс открыл свои первые воскресные школы, а некоторые священники ратовали за обучение письму, арифметике и чтению. Миледи же и слышать об этом не желала, ибо считала подобные идеи революционными и призывавшими к установлению равенства. Когда какая-нибудь молодая особа приходила наниматься на работу, миледи приглашала ее к себе, разглядывала ее одежду и внешность и расспрашивала о семье. Ее светлость придавала большое значение именно этому последнему пункту, поскольку считала, что особа, не выказавшая никакого тепла в ответ на вопросы, касавшиеся ее матери или малолетних братьев и сестер (если таковые имелись), никогда не станет хорошей служанкой. После этого она выказывала желание взглянуть на ноги будущей служанки, дабы убедиться, что та обута надлежащим образом, просила прочесть «Отче наш» и Символ веры и осведомлялась, обучена ли та грамоте. Если девушка в целом удовлетворяла требованиям ее светлости, но при этом умела писать и читать, лицо миледи разочарованно вытягивалось, ибо она всегда руководствовалась непреложным правилом никогда не нанимать на службу тех, кто обучен грамоте. Впрочем, пару раз миледи все же нарушила это правило, хотя в обоих случаях подвергла девушек весьма необычному испытанию, попросив произнести наизусть десять заповедей. Одна дерзкая юная особа (мне было ее очень жаль, хотя впоследствии она и вышла замуж за богатого торговца тканями из Шрусбери) весьма сносно