Лёлишна из третьего подъезда стр. 151
своим друзьям-артистам о Ксении Андреевне, и они согласились участвовать в представлении.
Сами понимаете, что народу собралось видимо-невидимо.
Сидели даже на крышах. Заполнили все балконы.
И дело не в том, что представление было бесплатным. Дело в том, что оно было необычным.
Конечно, не все номера удалось показать. Например, нельзя было привезти львов. Но всё остальное – как в настоящем цирке.
Вместо звонка – колокол.
Бом! Бом! Бом!
Оркестр заиграл марш.
Вышел ведущий и сказал:
– Сегодня мы выступаем в необычной обстановке. Необычен сегодня и повод для нашего выступления. Представление мы посвящаем Ксении Андреевне Красновой, которую многие из вас, вероятно, знают. Из-за болезни она не смогла прийти в наш цирк. Мы пришли к ней!
Тут вышли все участники программы и хором сказали:
– Здравствуйте, Ксения Андреевна!
– Ура! – закричали все зрители.
Ксения Андреевна сидела в кресле, которое вынесли на балкон.
– Итак, – сказал ведущий, – первым номером нашей программы…
И началось представление.
Почти каждый номер приходилось повторять – так здорово аплодировали зрители.
А после представления устроили танцы.
А мальчишек и девчонок катали на Аризоне.
Весело было! Всегда бы так!
И вот – ПОСЛЕДНИЙ НОМЕР НАШЕЙ ПРОГРАММЫ!Вечерами, когда Эдуард Иванович был в цирке, ребята собирались у Лёлишны. Они играли в лото и домино, в «морской бой», а больше – спорили.
То есть не спорили, а ругали Лёлишну.
– Обзываться нельзя! – негодовал Виктор. – А то бы я тебя обозвал знаешь как?
– От такого дела отказываться, – вторил Владик. – Да если бы он меня взял! Я бы от радости выше дома подпрыгнул!
– Мне вот дрессировщиком быть нельзя, – мрачно говорил Петька, – я на арене уснуть могу. Да и самого меня ещё несколько лет дрессировать надо.
А дедушка сидел весёлый-весёлый, изредка произносил:
– Ничего, ничего, всё будет в ажуре-абажуре.
Вечером пришёл Горшков.
Сначала ребята его даже не узнали: он был в штатской одежде.
Настроение у него было мрачное и даже чуть-чуть злое.
– Ерундистика получается, – сказал он, молча выпив четыре стакана чаю без сахара. – Сплошное безобразие.
– А что? – спросили ребята и дедушка.
– Феноменальный ужас, – ответил Горшков и залпом выпил пятый стакан чаю без сахара. – Стыдно сказать, но почти каждый вечер в цирк хожу. Добровольно.
– Да ну?! – поразились ребята и дедушка.
– Почти каждый вечер, – повторил Горшков, – а вернее, каждый свободный от работы вечер. Тянет меня туда. Понял я, в чём дело. Отдыхать в цирк народ ходит. Сил набраться для завтрашнего трудового дня. Сидит зритель, смотрит на Эдуарда Ивановича и думает: силён, значит, человек! Вон львов не боится, а я хулигана позавчера испугался. Тоже вроде бы воспитательная работа получается.
– Эх вы! – с укором и сожалением бросил дедушка. – А я разлюбил цирк. Он чуть не разлучил меня с внучкой. Хорошо, что у неё феноменальная сознательность, а то бы…
Дедушка махнул рукой.
– Поясните, – попросил Горшков.
И тут ребята заговорили все разом. Вот что услышал Горшков.
– Эдуард а она Иванович берёт отказывается к себе а мы в ученицы говорим да мне бы соображать ей такое пред надо ложили радовать а она ся что отказывается надо…
– Молчать! – приказал Горшков. – Пусть она сама расскажет.
– Вы представляете… – начала Лёлишна.
Да, да, вы представляете – цирк! Горят все огни. Оркестр играет марш, от которого