Летающая собака стр. 2
врал самому себе, что я плохо себя чувствую. Я заорал от боли и чуть не уронил банку с мёдом на пол, но в это время Шишков уже не звонил, а колотил ногой в дверь, он, наверно, услышал мой крик и подумал, что у нас что-нибудь случилось. Быстро закрыв банку и поставив её на место, я ещё быстрее побежал к входной двери и стал открывать замок. При этом у меня во рту язык горел как ошпаренный.
— Что случилось? — спросил меня Шишков Мишка. — Ты чего орал?
— Это я за… занимался, — сказал я, чувствуя, как у меня во рту начинает что-то твориться с языком и что он у меня начинает как-то увеличиваться в размерах, что ли… При этом по щекам у меня текли слезы.
— До слёз дозанимался? — спросил Мишка.
— До слёз, — ответил я, чуть не плача.
Кроме боли и всего такого, я первый раз в жизни почувствовал, что мне мой язык мешает почему-то разговаривать.
— Ты выучил задание? — спросил Мишка.
Он прошёл в комнату и положил на стол целую кипу книг, с которыми никогда не расставался. Я хотел сказать, что, конечно, выучил, но у меня вышло «конефно фымучил», потому что во рту у меня творилось уже что-то ужасное!
— Сейчас проверим, выучил ты или вымучил, —
сказал Мишка. — «Если на стороне угла отложим от его вершины равные отрезки, — сказал он, — и из точек деления проведём параллельные прямые до пересечения с другой стороной угла», то что?..
Я заглянул в книжку и незаметно для Мишки прочитал вслух:
— То и на этой фтороне уфла отлофутся рафные мефту фобой отрефки…
— Что это у тебя какая-то гречневая каша во рту? — сказал Мишка подозрительно.
— Какая каффа, — сказал я, — никакой грефневой каф-ф-фы…
— Может, овсяная? — спросил Мишка. — Ты что, съел, что ли, что?
— Ка-кая офф-фяная? Фто я фъел? Нифефо я не фъел! — возмутился я.
Но Мишка решил, что у меня во рту что-то всё-таки есть, поэтому скомандовал:
— Открой рот!
Я открыл рот. Мишка заглянул мне в рот и удивился, потом потрогал пальцем мой распухший язык и спросил:
— Что у тебя это?
Хватает грязными пальцами чужой язык да ещё спрашивает, что это…
— Как — фто?.. Ях-фых, — сказал я. — Яхфых!
— Какой яхфых? — спросил меня Мишка. Он, наверно, решил, что это не каша, конечно, у меня во рту, а какое-нибудь кушанье, что ли. — Чей яхфых?
Я хотел всё сказать, что это мой язык, а у меня всё получался то какой-то яхфых, то какой-то фыхыях…
— Ну прожуй тогда и проглоти, — сказал Мишка, — свой фыхыях.
С большим трудом я объяснил Мишке, что «фыхыяхом» я называю свой язык и проглотить его не могу…
— Ладно, — смирился Мишка, — язык свой ты можешь называть хоть фыхыяхом, хоть яхыфыхом, а теорема чтоб у тебя от зубов отскакивала. Повторяй за мной… «Если на стороне угла отложим от его вершины…»
Я смотрел на Мишку дурак дураком, потому что за это время у меня во рту мой язык ещё подрос и я чувствовал, что, кроме фы или хы, я вообще ничего не смогу произнести.
— Ну что ты молчишь? — спросил меня Мишка. — Повторяй!..
Тогда я решил Мишке объяснить, что сегодня ему вообще лучше со мной не заниматься и