Лёха стр. 436
нагрузке ничего толкового кроме раненых и оружия просто–напросто не утащищь. Даже жратву. А бросать все нажитое непосильным трудом страшно не хотелось, кушать‑то хочется всегда, как говаривал сержант Драгунский. Это соображение мешало думать, не получалось так двигаться к своим. Только если перекатами — отнес раненых, вернулся за остальным. Но тогда очень медленно выйдет. И опять же будет перерасход жратвы, которой и так не возы в обозе. Прямо хоть снова на большую дорогу иди машину брать в трофей. Так обратно — грузовик уже нужен, в легковушку не влезть всем.
Лейтенантик сидел, дежурил, ухитряясь при этом чистить свой карабин и держа под рукой на всякий случай мосинку. Глянул на проснувшегося, кивнул, показав, что заметил шевеление. Остальные пока еще дрыхли, похрапывая и посапывая на разные лады.
— Доброе утро, тащ летенант — не вполне по уставу, но дружелюбно приветствовал начальство Семёнов. Начальство в ответ кивнуло, не возразив против неуставного приветствия. То ли не поняло, что так боец показывает некую свою независимость, то ли решило не обострять ситуацию.
— Посчитали имущество? — тихо поинтересовался командир.
— Посчитал. Как ни считай — все‑таки все не унести. Разве что туда–сюда сновать челноком — ответил красноармеец.
— Значит, будем выбирать что нести, а что бросить — пожал
плечами лейтенант.
Ну да, хорошо ему так говорить, бросить. Бросить‑то оно просто. А потом как раз брошенного и не хватает.
— Вы запишите основное — оружии, боеприпасы, амуницию, снаряжение — проще разобраться будет — посоветовал Берёзкин.
— Так у меня ни бумаги, ни карандаша — развел руками боец.
— Не вопрос, держите — вынув из своей кожаной командирской сумки тетрадку и карандашик «Тактика» ответил лейтенант.
— Сейчас сделаю. Разрешите вопрос?
Лейтенант, увлеченно и сосредоточенно собиравший затвор карабина, кивнул.
— Как считаете, далеко нам до фронта идти?
— Километров 150 — 200. Возможно больше — хмуро отозвался спрашиваемый.
— Почему вы раненых с собой тащите?
— Одного раненого тащили, Усов недавно обезножел — лейтенант помолчал, детали тем временем под ловкими пальцами словно сами собой сложились в затвор с гнутой рукоятью, потом аккуратно, с тихим щелканьем затвор встал на свое место. Берёзкин загнал в магазин винтовки обойму, поставил на предохранитель, вытер тряпкой руки.
— Мы хотели Половченю пристроить местным. Село выбрали такое, богатое, черт его дери. Даже самого его убедили, хотя очень ему не хотелось к гражданским, из‑за его раны… Ну отправил ребят на разведку. А они вернулись — молчат. И мрачные. Спрашиваю — что?
А оказалось, что немцы за помощь красноармейцам гражданских просто вешают. Вот и в этом селе у фельдшерицы трое раненых бойцов и командиров Красной Армии было на лечении. Их пристрелили, а ее в назидание повесили. Прямо как была — в белом халате. В самом центре села. Я даже не поверил. Оказалось — правда. Но не полагается во время войны так поступать, это не по–военному! Медиков и раненых конвенции защищают! Не понимаю, что такое у немцев случилось — в Первую точно знаю, что не вешали они медсестер. А тут — не пойму, может самоуправство? — он вопросительно посмотрел на бойца.
— Не похоже — пожал плечами Семёнов.
— Какие соображения?