Любовница Леонарда[СИ] стр. 368
рук, стала оседать на пол.
— Убью! Убью, ведьма! — захрипел парень и занес кулак для удара. Но вдруг его лицо исказила гримаса страдания, он глухо застонал, начал пятиться. — Лия… Ты что? Лия! — прошептал побелевшими губами.
Оказавшись посреди гостиной, натолкнулся на журнальный столик. Хотел отшвырнуть его в сторону ногой, но упал и растянулся на полу, больно ударившись спиной об опрокинутый телевизор. Тут же встал на четвереньки и, хватая ртом воздух, как астматик, пополз к девушке.
— Лия! Лия! — он тормошил ее за плечи, заглядывал в остекленевшие глаза, целовал мокрые от слез щеки и окровавленный рот.
Потом в ужасе отпрянул, забился в угол гостиной. Но уже через секунду снова пополз к Архелии. На полпути остановился, упал головой на пол и издал пронзительный, нечеловеческий вопль ужаса:
— А-а-а-а!
Трясущийся, мертвенно-бледный Грицай несколько минут стоял на карачках, вытаращив безумные глаза на лежавшую у окна скрюченную девушку. Из его открытого рта обильно текла пенистая слюна и скапывала на палас.
Пошатываясь, Микола поднялся во весь рост достал из кармана куртки мобильный телефон. Подержал в вытянутой руке и, постанывая, принялся горячечно тыкать в него пальцами — набирать какой-то номер. Несколько раз сбивался и набирал снова и снова. Наконец, кто-то ответил. Парень поднес телефон к губам и произнес срывающимся, полным отчаяния и безысходности голосом:
— Мама, мамочка… Лия умерла… Я убил… — и упал на колени, выронив "мобильник" на пол.
В этот момент кто-то тронул Миколу за плечо. Он медленно повернулся и увидел за спиной тщедушного старичка в темной косоворотке и стареньких черных брюках, заправленных в стоптанные сапоги. Его лицо выражало участие и доброту.
— Натворил ты делов, милок, ох, натворил… Взял да и убил барышню… Как теперь собираешься жить дальше на белом свете?
Грицай судорожно дернулся, закрыл лицо руками и забился в рыданиях.
— Э, брат, тут слезами горю не поможешь! — тяжко вздохнул дедуля. И печально покачал головой. — Тут выход один — в петлю! Иначе, сам понимаешь, никак…
Неожиданно парень протяжно завыл, как волк, замерзающий в зимнем лесу. Но вскоре этот вой сменился мученическим стоном, а стон — еле внятным бормотанием:
— Как жить? Как жить на белом свете?
— Жить нельзя, милок! Только в петлю! — твердо молвил старичок, сурово нахмурив свои щетинистые брови.
Микола согнулся пополам, захлопал себя ладонями по голове и в такт этим хлопкам стал повторять, как заведенный:
— Петля! Петля! Петля!
— На вот, возьми! — дедок бросил перед ним на палас длинный кусок крепкой бельевой веревки.
Грицай в мгновение ока цапнул шнур, вскочил на ноги и заметался по комнате, шаря покрасневшими глазами по стенам.
— Да ты, милок, становись на столик, перебрось веревочку через люстру и сооруди петельку! — заботливо подсказал старичок. — Не бойся, люстра крепко сидит в потолке, не свалится…
Парень тут же запрыгнул на журнальный столик, торопливо привязал один конец шнура к светильнику, другой несколько раз обмотал вокруг шеи, закрепил узлом на затылке и, повернув голову, бросил воспаленный взгляд на безжизненное тело Архелии.
— Ну, давай! Не мешкай! — приободрил дедок, щеря рот в кривой ухмылке. — Оп-па!
Микола закатил глаза, издал глухой рык и спрыгнул со столика.
Когда Васька Гладун с помощью топора сорвал