Луна двадцати рук (сборник) стр. 55
поудобнее, чтобы без помех насладиться музыкой. Эроальдо нервно пощипывал бородку, которую начал отпускать в преддверии конкурса на замещение вакансий в средней школе. Тем временем техник вводил перфокарты в вычислительную машину. «Каковы-то будут результаты контрольной?» Не хватало только педагогических советов накануне конкурса.
Эроальдо попытался сосредоточиться перед активным обсуждением — наиболее сложной и наиболее деликатной частью учебного процесса, приучавшей ребят разумно пользоваться свободой. Он предложил классу обсудить просмотренную в прошлый понедельник кинопоэму «Одинокий дрозд» (стихи Джакомо Леопарди, музыка Кеде Сурпопулуса, постановка Эджинардо Скарлеттини).
— Синьор профессоре! — крикнул кто-то (к счастью, стены были звуконепроницаемые). — Нельзя ли еще раз послушать тот отрывок, где играют «ча-ча-ча»?
— Что ты имеешь в виду?
— Я помню только музыку, а слова забыл.
— Кажется, там было про Наполеона, синьор профессоре.
— Возможно, это стихотворение «5 мая» Алессандро Мандзони?
— Не знаю. Там звучит так: ча-ча-ча-ча! Зачем выдумывают слова? Одна музыка куда лучше.
— Но ведь это кинопоэма! Перестаньте галдеть, поговорим о поэме «Одинокий дрозд». Внимание, включаю магнитофон.
Как знать, может, и получится неплохая свободная дискуссия, а значит, прибавится поощрительный отзыв в его личном деле.
— Я люблю фильмы о леопардах. Почему вместо них показывают всяких птичек? — протянула одна из девочек.
— А я не люблю. Они слишком шумные!
— Зато там птицы и цветы!
— Нет, слишком шумные!
Как обычно, класс разбился на два лагеря, и каждый твердил свое; кассета неумолимо вращалась. Эроальдо смотрел на нее в бешенстве, но остановить не мог: это противоречило Уставу.
— Синьор профессоре! — выкрикнул кто-то из учеников.
В классе стало тихо; это был, конечно, Моранини. Эроальдо похолодел.
— Синьор профессоре, почему один мальчик стоит в сторонке и не хочет играть с остальными?
— Он хочет играть! — возразила другая девочка. — Но сначала он хочет нарвать цветов — настоящих, которые можно собирать!
— Рвать цветы воспрещается, — вмешался кто-то из ребят.
— Он хочет играть, а его обижают! — и класс снова разделился на две враждующие группы.
— Сам виноват! — твердили одни.
— И
вовсе он не виноват! — кричали другие.
— Неправда! — повторял Моранини, упорно повышая голос, пока все не умолкли. — Он уходит, потому что все остальные — стадо баранов!
— Моранини! — крикнул Эроальдо, вскочив с места. — Перестань болтать глупости, мораль басни в том, что…
— …все дети одинаковы и должны играть вместе, — хором продекламировал класс. Моранини, уязвленный, сел на место, остальные, громко смеясь, с ехидством смотрели на него.
— Синьор профессоре! — на этот раз голос принадлежал другому его мучителю, самому прилежному ученику, который подмечал все на свете, даже муху, будто бы залетевшую в комнату. — Синьор профессоре, а у Моранини дома есть книги из бумаги.
Все замерли.
Эроальдо невозмутимо отпарировал:
— Частная жизнь учеников школы не касается.
— У Моранини есть тетрадь из бумаги, он в ней пишет на уроках. Смотрите, он ее прячет!
Уставом это было запрещено: никаких личных книг и тетрадей, школа обеспечивает учеников всем необходимым — кинофильмами, карточками, магнитофонными записями, диапозитивами. А этот кретин Моранини принес в класс… но кто же теперь пишет в тетради?! В какой допотопной школе встретишь что-либо подобное, спрашивал себя Эроальдо: только в первых трех классах еще пользуются бумагой и ручкой, хотя профессор Гольденкац давно предложил… И он решительно направился к Моранини, чтобы отобрать тетрадь.
В этот момент прозвенел звонок. Эроальдо подтолкнул тележку