Лжедмитрий Второй, настоящий стр. 184
это король дал добро на мой поход на Русь. Что, я не знаю, кто вооружил твоих конников? Откуда у тебя, пан Казимир, такие деньги?
Меховецкий молчал.
– Только дураку не ясно, что король хочет использовать меня, чтобы сбросить с престола Шуйского.
– Зачем?
– Затем, чтобы посадить туда своего сына.
– Такими опасными словами, государь, ты нанесешь себе больше вреда, чем пользы. Король вынужден будет от тебя отказаться при очень большой огласке.
– Чем больше он будет отказываться, тем меньше ему поверят. Поздно, пан Казимир: обоз уже ушел.
Меховецкому пришлось съесть и это.
– Ну пусть. Ну, хорошо, пусть будет так, государь. – Он убрал претензии из голоса. – А теперь скажи: ты написал хоть одно письмо матери?
– Нет, – ответил Дмитрий.
– Почему?
– Много она мне писала, много помогала. Я ее при встрече и узнать-то не смогу.
– Ты ее можешь и не узнать при встрече, ей от этого ни тепло, ни холодно. Но если она при встрече не узнает тебя, станешь на голову короче.
– Пан Казимир, не прекратишь со мной так грубо говорить, сам станешь на голову короче, – спокойно и без злобы сказал Дмитрий. – Как это она может меня не узнать?
– А так, государь, – поправился Меховецкий. – Одного она уже узнала: ей этого до сих пор простить не
могут. Если еще одного узнает, сама может головы лишиться. Неплохо бы ее подготовить или хотя бы узнать, что она думает о твоем возвращении.
– Хорошо, ясновельможный, подготовь черновик. Уж если нужно писать, напишем еще и дядьям.
Меховецкий убедился еще раз, что его подопечный быстро набирает. Пожалуй, слишком быстро. Это начало его уже по-настоящему тревожить.
* * *В Москве к этому времени положение Шуйского было совершенно незавидным. Увещевательные грамоты, которые он рассылал по городам, вызывали только явное недоверие к нему.
И в самой столице кто-то усиленно копал под него. На домах иностранцев и богатых бояр по ночам писали, что царь дает их на разграбление народу. На грабеж стали собираться толпы, и их приходилось разгонять войском. Это вызывало раздражение как грабителей, так и тех, кого приходилось защищать.
В один воскресный противный и слякотный день, когда Шуйский шел к обедне, он увидел большое количество народа у дворца.
– Что за причина? – спросил царь.
Ему доложили, что народ собран известием о том, что царь будет говорить с ним.
Шуйский оглядел бояр, шедших с ним, и спросил:
– Чьего кова это дело?
Бояре молчали. Чуткий глаз Шуйского выделил какое-то особое молчание Петра Никитича Шереметьева.
– Чьего кова это дело? – снова повторил он. Все опять смолчали.
К удивлению окружающих, Шуйский не стал бушевать. Наоборот, чуть не плача, он сказал:
– Вам не надо выдумывать коварных средств, чтобы избавиться от меня. Я не держусь за этот трон. Он и так уже достаточно полит кровью. Скажите прямо, и я уйду без сопротивления. То вы иностранцев хотите ограбить, теперь меня хотите убить. Вот вам мой царский посох и шапка. Выбирайте, кого хотите.
Бояре молчали.
– Ну?! – истерически кричал Шуйский. – Берите! Кто хочет?! Вот он посох!
Он протягивал его по очереди всем сопровождающим его боярам. Каждый отворачивался и отходил в сторону.
Желающих не нашлось.
– А раз так, – сказал Шуйский, – раз признаете меня царем, я требую казни виновных.