Мачо не плачут стр. 266
что меня можно было безнаказанно ругать, но еще не настолько, чтобы стать совсем незаметным. С размерами вообще возникали проблемы.
Вокруг сидели люди. Много людей... или мало людей? Где-то я определенно видел эти лица... но где? У людей были поджаты нижние губы. Может быть, они знали обо мне какую-то стыдную тайну? Вообще все обо мне знали? Каждое лицо было как удар... било в диафрагму. Хотелось зажмуриться и быстро-быстро замотать головой. Еще хотелось никогда в жизни не рождаться.
Я несколько раз пятерней поправил собственную прическу. На ощупь она напоминала женскую промежность. Над верхним веком билась венка. Ритму позавидовали бы и «The Prodigy». По ту сторону зрачков толкались обломки неправдоподобных воспоминаний. Ни один из них не составлял и трети истории. Какие-то хари... ничего не значащие слова... И — ни малейших намеков насчет КОГДА все это могло происходить.
Наверное, тридцать лет это много. И я уже не тот, что был. Помню, только начав работать журналистом, я постоянно возил свои материалы в Москву. Там первый в моей жизни редактор как-то поинтересовался, продается ли в Питере пиво «Афанасий»? Спросил, не хочу ли я попробовать? Для начала мы купили ящик.
Через пять дней редактору сообщили, что если ему дорога его должность, то на работу неплохо бы выйти. Еще через неделю редакторова жена выставила нас на зимнюю московскую улицу. И что? Когда после трехнедельного отсутствия я таки вернулся домой, то уже на следующий день был в состоянии сесть за компьютер. Немного беспокоили бегающие по монитору тарантулы — но больше ничего!
А теперь?..
Я вышел в садик. Побродил по территории Конгресс-Центра. Нужно было срочно что-то предпринимать. Может быть, куда-то бежать. Может быть, домой, в Санкт-Петербург.
Я дошел до ворот, вышел на проспект, заковылял прочь. Поднял руку, поймал джипни. Куда я еду? Во взглядах куала-лумпурцев угадывалось презрение. Я понимал, что следует встать, откашляться и решительно извиниться. Когда сидеть стало невыносимо, я вылез. Спускался и поднимался вместе с узкими улицами. Потом узнал площадь и мечеть. Ту самую, которую видел в самый первый день.
Господи, когда это было? И со мной ли это было? И вообще — это было?
На веревках висело жуткое белье. Вдоль стен сидели серокожие аксакалы. Бегали голые дети неопределенного пола. В натянутом через реку гамаке по-прежнему спали. Ну да, все правильно. Пагода буддийского монастыря Сумбун по-прежнему торчала над крышами домов.
Я долго стоял перед лесенкой, ведущей к дверям. Потом поднялся. Под козырьком висела прохлада. Дверь была заперта. Все еще заперта. Я сел на корточки, прислонился к двери спиной и выкурил сигарету. Тело под кожей дрожало, как мармелад. Я дернул за ручку последний раз, спустился и свернул за угол.
Звук моих шагов был слышен даже в соседнем с Малайзией королевстве Таиланд. Однако Будда не среагировал. Глаза закрыты, руки спокойны, лицо непроницаемо.
Я потянулся за сигаретами, но передумал. Почему все-таки у него такие закрытые глаза?
— Слышь, это...
Я сказал это вслух. По-русски. Удивился звуку своего голоса.
— Будда! Ты слышишь меня?
Я медленно, не очень уверенно опустился на корточки. Коленями коснулся земли.
— Послушай меня, Будда. Ты послушай, а я попробую сказать, о’кей?
Из-под волос на лицо скатывались капли жирного пота.
От