Мачо не плачут стр. 32
чинов. Пятерней он, наверное, хотел закрыть объектив телекамеры. Камеры не было. Чин расстроился и опустил руку.
«Я сказал — без комментариев!» — повторил он, но что был Сологубу какой-то метрополитеновский чмырь? Уже через минуту они стояли над местом, где была видна голая спина, и чин бубнил, упираясь губами в диктофон.
— Машиниста будут судить?
— Надо разобраться. Скорее всего, нет. Вряд ли это вина машиниста.
— А чья это вина?
— Если он был пьяный и упал сам... Или если его сбросили, то... А если выяснится, что пострадавшего задело зеркалом заднего обзора... Хотя скорее всего в этом случае виноват тоже пострадавший. Слишком близко встал к краю платформы. Думаю, машиниста не будут судить.
Мужчина старался говорить развернутыми, литературными фразами. Вокруг кружком стояли пассажиры.
— Вы думаете, он выживет?
— Это вопрос не ко мне. Вот стоит врач. Спросите у него,
— Я имею в виду — как часто люди выживают после таких падений? Я не думаю, что это первый случай за время вашей работы.
Мужчине хотелось сказать что-нибудь сногсшибательное. Он подумал и все-таки признался, что на «Владимирской» этот случай первый. Сологуб повернулся на каблуках и сунул диктофон в зубы врачу. Диктофон был дорогой. Из тех, что рассчитаны не на стандартную, а на совсем маленькую кассету. Он все делал правильно. Чем ближе к лицу собеседника подносишь диктофон, тем острее он ощущает себя героем красивого кино.
Врач спросил, какое издание представляет Сологуб. Тот назвал свою газету. Врач, не торопясь, заглянул в просвет и сказал, что вряд ли этот человек выживет.
— Но сейчас он жив?
— Конечно. Вы же видите: кровь продолжает течь. Налицо дыхательные движения. Нет, сейчас он, безусловно, жив.
Пассажиры, как школьники на экскурсии, вытягивали шеи и следили за пальцем врача.
Потом прибыло милицейское начальство, и зрителей стали оттеснять с платформы. Сержант передал наверх, чтобы все эскалаторы запустили на подъем. «Па-а-апрашу! Па-а-апрашу на выход!» Пассажиры ругались и говорили, что опаздывают. Как прикажете добираться на работу?
Сержант попробовал отправить наверх и нас. Сологуб удивленно задрал брови. Неужели сержант не знаком с «Законом о прессе»? Не знает, что за препятствия, чинимые работникам масс-медиа в исполнении профессиональных обязанностей, у нас в стране полагается административная ответственность? Вот мое удостоверение, вот здесь, сержант, черным по белому написано, что предъявителю сего губернатор Санкт-Петербурга просит оказывать всяческое содействие, а можно взглянуть на номер вашего жетона, сержант? И вообще, зачем ссориться? Мы просто постоим в сторонке. Посмотрим. Мешать не будем, посмотрим и уедем. Договорились, командир?
Сержант сходил к крепкозадому мужчине в коричневой кожаной куртке и что-то долго говорил ему, кивая подбородком в нашу сторону. Вернувшись, сказал, что ладно. Крепкозадый курил «Беломор» и взад-вперед ходил по платформе. Я сказал, что зря мы остались. Вышли бы наружу, наскребли на бутылку пива.
Сологуб убивался:
— Ты знаешь, сколько получила девчонка из «Буденновской правды» за съемку налета Басаева на город? Почему у нас нет с собой фотографа? Когда чеченцы стали отходить из Буденновска, они согласились обменять беременных женщин на всяких там чиновников и журналистов. Чиновники, ясное дело, приссали, а девчонка поехала. Просто сопля, у которой в тот момент с собой была камера! Она и в газету-то только месяц как устроилась! Всю дорогу щелкала