Манас великодушный стр. 273
престарелая мать Манаса, глядя на измученное лицо Каныкей, чуяла недоброе, и радость Джакыпа не стала ее радостью.
И вот заблагоухало мясо в казанах, забурлил в бурдюках кумыс, и люди, весело разговаривая, стали стекаться к месту пира, когда со стороны восхода солнца появились три столба пыли, поднятые тремя конями. Пыль рассеялась, и люди увидели, что эти кони мчатся, брезгая землей, и на них нет всадников.
«Что же колышется в их седлах?» — подумал Джакыи и не успел ответить самому себе, как могучие кони достигли предгорья.
Их узнали сразу: то были Светлосаврасый, Гнедой и Молниеносный. В их седлах качались драгоценные тела богатырей, и люди увидели: то были тела Манаса, Алмамбета и Чубака.
Раздался такой стон, такая страшная сила горя была в нем, что людям почудилось: это сама земля отцов застонала. Но стон был тихим, он вырвался из груди слабой женщины, и только страшная сила горя сделала его громким. Он вырвался, этот стон, из груди Каныкей, это стонала возлюбленная жена Манаса. А Чиирда не плакала. Она была матерью Манаса, и для нее душа ее сына ожила в Семетее. Сухими глазами смотрела она на богатырских коней, крепко прижимая к груди милого внука.
Пир победы стал поминальным пиром. Он проходил в молчании, без игрищ и скачек, ибо люди понимали, что не человека они хоронят, а свое упование. Чиирда, и Каныкей, и Бурулча, и Бирмискаль, и Аруке, жена Чубака, не были среди пирующих: они заботились о мертвых. Приказала Каныкей заколоть тридцать тысяч козлов и на их растопленном жире сбить прочные кирпичи. Из этих кирпичей воздвигнуты были три гробницы, и в них почили последним сном три героя — Манас, Алмамбет и Чубак. Искусный мастер родом из Бухары украсил внутренние стены гробниц изображениями киргизского льва и его сорока богатырей. Все восхищались умением мастера, великолепием красок и сходством, но певец Ирчи сказал:
— В этих изображениях есть сходство с нашими богатырями, но в них нет жизни. Только слово, правдивое и звонкое, может создать жизнь.
С юных лет воспевал Ирчи богатырские подвиги, и всегда его слово было правдивым. Лишь один раз он солгал: когда прибыл с обманкой, радостной вестью в Талас. И душа Ирчи мучилась, ибо нельзя певцу лгать. Решил он искупить свою вину перед словом, создателем жизни, и сказал в один из дней:
— Я буду петь о подвигах Манаса и его славных воинов.
Весть о желании певца распространилась по Небесным Горам. С далеких пастбищ, с низин и верховий, двинулись люди в Талас, чтобы послушать Ирчи. Приходили целые племена и роды вместе со своим скотом, и долина Таласа вскоре запестрела стадами и юртами. Ирчи сел на ковер, как раз напротив черных печальных глаз Каныкей и быстрых, как у кречета, глаз маленького Семетея, взял в руки звенящий комуз закатал рукав левой руки повыше локтя, ударил правой рукой по всем трем струнам комуза и запел. Он запел о том, как некогда прибыл Джакып на Алтай, как родился у него сын Манас, чей меч и копье получили благословение духа киргизского народа, как сорок богатырей стали опорой и сердцем Манаса, как создал Манас камень из песчинок, народ — из рассеянных по земле родов, как пришел