Матушка Надежда и прочие невыдуманные рассказы стр. 285
у него скоротечная чахотка, в две недели свернула его. И тут прихожу я в церковь - она плачет, подходит ко мне. Я говорю: "Что ты, Манечка, плачешь?" - "Как же мне не плакать, у меня Тятя помер". Я говорю: "Ну, так уж и время". - "Да нет, - говорит, - не время. Ему бы еще надо жить". И заплакала. А я: "Да уж не расстраивайся". - "Как же не расстраиваться-то. Ведь он еще молод. Семья..." (А у Мамы четверо осталось.) А потом я через два дня прихожу в церковь, аккурат его в этот день хоронили, Манечка подает мне просворку.
"Запиши в помянник, сегодня похоронили". И опять заревела. Это уж я потом все поняла. Мне и письмо пришло, да мне матушка Игуменья не отдали. "Не надо, - говорит, - ей сказывать это". Потом еще письмо пришло, и это не подали. Третье письмо уж мне подали. А он ведь меня ждал, послал за мною. И перед самой-то смертью я ему привиделась. Тут пришла к нему Агния, из нашего монастыря монашина, он ее увидел: "Ой, милая моя, ты и пришла". - "Тятя, - говорят, - ты чего?" - "Да вы разве не видите? Санька пришла". А я ему послала просворок. "Матушка ты моя, как я тебя жду-то... И просворочку мне принесла". А сестра Лидушка, ей два года было, подошла к нему, да и тянет просвору: "Это крестная мне послала". - "Нет, - он говорит, - это мне". Вот и все, и больше не сказал ни слова. Как Тятю схоронили, так у Мамы еще корова была, лошадь... Потом лошадь взяли. У Тяти лес был, роща. Большая она была. Недалеко от деревни. Бывало, дрова пойдем пилить, Тятя скажет "Тут не валите! Повалится на дерево, так сделает царапину. Этот лес у меня на пятистенок". У нас двор был новый, а дом-то старый, вот он и хотел новый пятистенок ставить. Вот и поставил... УЖ его в живых не было, поехали рубить нашу рощу. А Костя Евгеньев: "Погодите! Стойте! Стойте!" Вперед поехал. Подъезжает к нашему дому, остановил лошадей всех. Слезает, под окошко топором стукает "Тетка Пелагея!" Она говорит "Чего, батюшка?" - "Ведь вашу рощу поехали рубить". Она говорит "Нашей рощи теперь нет. Все ваше. Поезжайте, с Богом". А потом у наших корову забрали, да и Маму увезли. Ну, тут вся деревня стала хлопотать. Четверо деток осталось. Галина, старшая, шестнадцати лет. Тут корову отдали, да и Маму отпустили. Две недели всего она просидела. Только из своего дома выгнали. В сторожку четыре семьи поставили жить. Сторожка-то длинная. Еще и издевались: "Тетка Пелагея, мы тебя все-таки уважаем Вот тебя к окошку. Жить-то". - "Мне, - говорит, - везде хорошо. Слава Богу. Спасибо". А я дома не бывала целых пять годов. Все из монастыря не отпускали. А тут приехала, пошла поглядеть на место наше. Двор стоит. Дом увезли, уж не знаю куда. А двор у нас новый был - окошки большие прорубили. Тут колхоз коров наставил. Восемь коров тут стояло. И ничего нашего нет. Только смотрю, кукла наша деревянная - дядя Алексей сделал - Агаша Ломоносая на земле валяется. Я подняла ее,