Библиотека

МЕЧЕТЬ ВАСИЛИЯ БЛАЖЕННОГО стр. 215

Размер шрифта
-
+
Тема

было светло, а тепло — не обязательно». Фотография: Солженицын колет дрова. Но в конце того непритязательного интервью — неожиданное: «Вы навсегда останетесь у нас в Вермонте?» «Нет, наша семья вернется в Россию. Мы еще примем вас у себя дома, на родине!»

Мы с подругой переглядываемся. По младости лет нам надлежит верить в лучшее, но мы абсолютно не верим в то, что увидим своими глазами конец советской власти. Мы твердо знаем, что не увидим «ни Рима, ни Парижа — ни-ко-гда». Что за посещения храма всегда будут вышибать из вузов, что крестины всегда будут тайными. А тут вдруг пожилой человек рассчитывает пережить Софью Власьевну

(советскую власть)! Нет, не может быть, чтобы Солженицын всерьез верил, что вернется! Это так, это ностальгия.

Кто б сказал нам тогда, что пройдет какой-то десяток лет — и Александр Солженицын проедет по всей стране, что долгое возвращение его будет триумфальным? Нет, не то слово, совсем не то. Эпическим.

Когда на девяностом году уходит человек, проживший, кажется, десять жизней в одной, наверное, сложно испытывать скорбь. Скорбят о тех, кто не успел, недоделал, недосказал… Ощущаешь скорее сопричастность к чему-то значительному, ощущаешь, что сам переступил какой-то важный рубеж, что день, потихоньку наступивший в окнах, покуда ты сидел сидел за компьютером, пытаясь сформулировать свершившуюся перемену, является первым днем другой эпохи.

Но повод для скорби все же есть. Какова же нравственная деградация нашего общества, если даже в ночь смерти писателя нарушен высокий римский принцип: «о мертвых — хорошо либо ничего»; если в блогах уже написаны посты километровой длины, склочно доказывающие, что явившиеся некогда громом среди ясного неба произведения — незначительны, раздуты, провальны; если уже излито море более или менее дурного тона сарказмов по поводу предстоящих похорон. Речь даже не о неосталинистах, которые радуются откровенно (а еще бы им не радоваться), речь о нашем разъеденном постмодерном современнике, в принципе неспособном признать чью либо значительность…

Солженицын уходит, а мы остаемся: с глумливыми постмодернистами, с одной стороны, и неосталинистами — с другой, хотя, что занятно, обе эти стороны — левые. Ирреальность же нынешнего положения заключается в том, что в нынешней России сталинизма больше, чем в выдворявшем писателя СССР. Не только «Один день Ивана Денисовича» был издан в СССР, но и «Круг первый» тоже чуть было в нем не вышел. По-настоящему невозможен для СССР был «Архипелаг ГУЛАГ», в котором прослеживается взаимосвязь всех советских периодов. Сейчас идет тенденция, обратная советской. Позднесоветская установка гласила: все было хорошо, плохо было только при «культе личности». Напротив, нынешние «красные патриоты» пытаются запрячь в одну безбожную и русофобскую упряжку Ленина с Никитой Хрущевым, противопоставив их якобы православному и национальному Сталину. На глазах лепится сусальный пряник с трубкой в зубах. Не все искренне верят в то, что сами же лепят. Просто считают, что такой, никогда не существовавший Сталин — полезен делу.

Солженицын мешает, не дает жить по лжи. Поэтому и звучат заявления о том, что «Иван Денисович»-де — один из многочисленных образчиков оттепельной литературы, публиковавшейся в «Новом мире». Для неосталинистов подобная оценка «Ивана Денисовича» важна жизненно, потому что осознание обществом главной правды об этом произведении — не подлежащий обжалованию приговор неосталинизму. Между тем почти во всех произведениях периода оттепели воспеваются страдания «честных

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.