Между двух стульев стр. 63
жеста ноги.
– Не пытайтесь увидеть ее: мы подошли слишком близко. Сейчас вся она не дана в зрительное ощущение. Вы созерцаете… да, я не могу ошибиться… часть ее спины. – И Слономоська кивнул на стену.
Петропавлу сделалось жутко. Он потрогал стену пальцем: камень как камень!
– Из чего она сделана? – шепотом спросил он.
– Из плоти и крови. Как Вы. – Тут Слономоська рассмеялся: – Да не шепчите Вы: у нее крепкий сон. – В доказательство он еще раз лягнул стену. С ней действительно ничего не произошло.
– А Вы уверены, что она проснется от поцелуя? – засомневался Петропавел.
– На сто процентов!.. Перестаньте же наконец любезничать! – крикнул он Бон Жуану и Тридевятой Цаце. Те любезничать продолжали.
– Интересно, чем она питается…
Слономоська развел конечностями: он не знал.
– А в каком направлении надо идти к голове?
– На юг, – по солнцу определил Слономоська. – Вам-то какая разница! Целовать можно хоть здесь!
– И он боднул стену.
– По-моему, это глупо, – помолчав, признался Петропавел. – И потом: как Вы собираетесь на ней жениться? Вам… не много ли всего этого будет?
– Нет, мне нравятся рослые, – отвечал простодушный Слономоська и обратился сразу к троим: – Ну что, приступаем?
– Приступаем! – отозвалась Тридевятая Цаца, как ни странно, следившая за ходом событий. Потом горделиво добавила: – Там, у себя за тридевять земель, я тоже такая… огромная.
– А разве мы никого больше не будем приглашать? – вспомнил Петропавел. – Все-таки историческое событие…
– Обойдутся! – грубо сказал Слономоська. – Поцелуй Спящей Уродины – это таинство. Скажите спасибо, что Вас пригласили!
Петропавел не понял последнего заявления, но смолчал, а Слономоська забеспокоился:
– Оставим Бон Жуана одного или нам можно побыть рядом?
– Зачем же, это надолго! – Тридевятая Цаца мяукнула и засунула в оба уха по ватному тампону, протянув такие же Слономоське и Петропавлу. – Возьмите, – многозначительно сказала она, – пригодятся!
– Может быть, не слишком вежливо – обращаться к ней со спины? – опять подал голос Петропавел.
– Бон Жуану все равно! – уверил его Слономоська. – Ой, я так волнуюсь!.. Решается моя судьба. – И он засунул тампоны в уши.
Петропавел последовал его примеру, подумав с горечью: «Что ж тогда мне-то говорить? Или я в результате наконец попадаю домой, или…» – о том, как он будет растоптан Слономоськой, Петропавел не решился даже подумать.
Втроем они отошли шагов на сто от места переговоров. Тридевятая Цаца жестом попросила всех отвернуться.
* * *Так, отвернувшись, с ватными тампонами в ушах, простояли они много месяцев. Правда, не все: Тридевятая Цаца частенько отлучалась по своим делам, не сообщая о них никому, – впрочем, Петропавел и Слономоська не слишком-то ей интересовались, потому что на пятой, кажется, неделе от усталости оба они вообще перестали реагировать на внешние события.
Наконец Тридевятая Цаца развернула их лицом к месту переговоров – и Петропавел, даже не увидев еще ничего, услышал потрясший равнину страшный крик Слономоськи:
– Что вы с ней сделали?
Он взглянул и обмер: оказалось, что за эти месяцы Бон Жуан, сейчас весело держащий зубило в руках, прорубил в Спящей Уродине довольно широкий коридор – с аркой и красивыми коринфскими колоннами.
Жуткая тишина повисла над равниной. Внезапно Слономоська зарыдал в голос:
– Она очень мучилась? – слова его были почти невнятны.
Бон Жуан, по-видимому, потрясенный неподдельными страданиями Слономоськи, даже забыл, что не разговаривает с мужчинами, и с глубоким