Между двух стульев стр. 65
больше терзать меня странными своими вопросами и смущать странными своими ответами, где никто больше не будет упрекать меня в недостатке каких-то никому не нужных качеств и считать отважным идиотом. Дома!.. Я забуду все это, как страшный сон, как наваждение, я выброшу это из головы!»
Он вернулся.
По знакомой комнате ходили родные люди. Они приводили помещение в порядок. Взрыв пирога с миной наделал дел, но уборка уже заканчивалась. Накрывали на стол: пора было ужинать. Он вернулся.
Часы на стене заиграли свою музыку.
– Который час? – спросили из соседней комнаты.
– Девять, – прозвучало в ответ. Он вернулся.
На кухне звенели чашки. Там смеялись, заканчивая приготовления к ужину. Кажется, чья-то шутка имела успех. Пахло ванилью, как в детстве.
Он вернулся.
Действия домашних были быстрыми, точными и уверенными. Изредка обменивались только самыми необходимыми словами -такими же быстрыми, точными и уверенными.
…Он наклонился и сорвал у самых ног своих маленькую зеленую травинку – последнюю память о ЧАЩЕ ВСЕГО. Огляделся: не видел ли кто. Никто не видел. Он повертел травинку в руках и поднял глаза.
– Травинка, – сказал он. – Из ЧАЩИ ВСЕГО.
– Ну что ты стоишь с ней? Выбрось и помоги расставить стулья по местам.
– Травинка, – повторил он, – из ЧАЩИ ВСЕГО.
…И вдруг, прижав травинку эту к самому своему сердцу,
он побежал…
Паркету не было конца, но первые растения уже пробивались, потом то тут, то там – все реже и реже – замелькали только отдельные паркетные плиточки – и кончились.
Как далеко, оказывается, было до лужайки – маленькой зеленой лужайки у входа под арку! Но вот и лужайка. Подозрительно гудят арочные своды: нужно спешить… Он помчался вперед по каменному коридору, мимо скамеечек и глянцевых коринфских колонн. Что-то обваливалось за его спиной – обломок камня сильно ударил по ноге. В двух шагах от него упала колонна – только бы успеть! Бон Жуан прекрасно умел любезничать, но инженерного расчета было в нем, пожалуй, маловато: коридор явно не был сработан на века… Рушились стены, камни заваливали проход, становившийся все более узким.
Не широкими, как в первый раз, но тесными – ах, какими тесными! – воротами приходилось проникать ему теперь в этот мир…
И рухнул коридор. Петропавел едва успел выскользнуть из совсем уже узкого прохода с противоположной стороны. Облегченно вздохнув и даже не обернувшись, он побежал по равнине. Его Большой Выбор был сделан, а обвал отрезал пути назад. Впрочем, что такое «вперед» и «назад», «вправо» и «влево», «вверх» и «вниз», он уже не понимал.
По равнине во весь опор проскакал Всадник-с-Двумя-Головами, на ходу обернувшись и приветливо помахав ему рукой. Петропавел улыбнулся в ответ, потом упал вперед и, соблюдая все заповеди Летучего Нидерландца, полетел невысоко над Землей…
Лирическое отступление
Я отступаю. После сумбурного выступления, решительного наступления, бескровного преступления и тихого исступления я отступаю. В отступлении моем нет ничего драматического: это лирическое отступление.
Я отступаю. Всегда, когда в литературе герой успевает выскочить из-под обломков, читатели запаздывают… Он возвращается к своей литературной действительности, а мы остаемся в реальной, которая тем и отличается от литературной, что среди всех предлагаемых ею исходов нет ни одного иррационального. В литературе же возможность для такого исхода есть у писателя на крайний случай всегда. И если в жизни, попав в тупик,