Миллионы Стрэттон-парка стр. 127
перестраивать трибуны по-старому. Вы показали нам, что людям нравится свежая и необычная обстановка. Нам нужно построить веселые трибуны.
Я слушал ее с благоговением. Неужели ей восемьдесят четыре года? Или восемьдесят пять? Маленькая, в чем душа держится, мыслит четко и жестко, старушка с хваткой финансового магната.
— Вы придете на Совет? — спросила она не совсем уверенно.
— Думаю, да.
— А миссис Фаулдз?
Я холодно посмотрел на нее:
— Она сказала, вы узнали ее.
— Да. Что она вам рассказала?
— Не очень много. Главным образом говорила о том, что, если ипподром станет приносить доход, будет процветать, она не станет настаивать на продаже земли.
— Прекрасно. — Марджори явно обрадовалась, но об этом можно было судить только по чуть заметному движению ее скул.
— Не думаю, чтобы она горела желанием посидеть на Совете, — прибавил я. — Она прочитала в газетах о семейных раздорах, этого достаточно. Она просто хотела узнать, как тут дела.
— Газеты! — Марджори покачала головой, одно только это слово вызывало у нее отвращение. — Не знаю, как они могли разнюхать о наших разногласиях. Чего только они не писали, страшно подумать. Нам больше нельзя допускать таких скандалов. И еще важнее не допустить новых выходок Кита.
— Так, может быть, — осторожно предложил я, — лучше, пусть себе все идет своим чередом…
— Ну что вы, — не дала она мне закончить, — что вы говорите, а семейная честь…
Старинная, вековечная дилемма никуда не девалась — с их точки зрения, ей не было решения.
Скачки закончились, и толпы устремились с ипподрома, оставляя после себя тонны мусора. Опустел большой шатер. Рестораторы сложили свои столы и стулья и разъехались. Солнце склонялось к горизонту, землю окутывало желтое марево, и мы с Генри, Оливером и Роджером сидели на перевернутых пластиковых ящиках из-под бутылок, наслаждаясь тишиной покинутого пьющей публикой бара для членов клуба и холодным пивом из банок, и, лениво ворочая языками, подводили итоги многотрудному дню.
Пятеро мальчишек носились поблизости. В последний момент к ним присоединился Тоби. Стрэттоны отправились восвояси. У конюшен грузились в фургоны последние победители и неудачники. Все уже позади — нетерпение, страстный порыв, триумф.
— Следующий номер нашей программы… — провозгласил я, словно с арены в цирке, и широко повел рукой.
— Мы отправляемся домой спать, — закончил за меня Роджер.
В хорошем настроении он довез меня с ребятами до автобуса, а сам вернулся обратно присмотреть за уборкой, проследить за тем, чтобы все было заперто на ночь, и проверить охрану.
Дети поужинали на скорую руку и сгрудились у телевизора. Я сидел, читал дневники Картерета и зевал. Мы все, конечно, поговорили с Амандой.
Картерет писал:
«Ли уговорил пойти на вечернюю лекцию о последствиях бомбежек для разного рода строений. (Дело рук скорее Ирландской освободительной армии, чем авианалетов.) Было очень скучно. Ли извинялся за то, что я потерял время. У него появился бзик по поводу разных развалюх. Сказал ему, что на этом он здесь не заработает поощрения. Он ответил, что жизнь не кончается после колледжа…»
— Папочка, — позвал меня Нил.
— Да?
— Я задал Генри загадку.
— Какую загадку?
— Какая разница между шпунтом и желобком?
Я с благоговением воззрился на своего потрясающего сына, маленького мальчика с необычайно хорошей памятью.
— Ну, и что он тебе ответил?
— Он спросил, кто этим интересуется. Я