Миллионы Стрэттон-парка стр. 131
возвращать его чеки неоплаченными, и Айвэну ничего другого не оставалось, как возместить этот невероятный банковский заем… и вам нетрудно будет догадаться, чем все кончилось.
— Небольшим пожарчиком? — догадался я.
— Небольшим! Вы тоже скажете. Выгорело полакра. Склад, косилки, аппаратура для радиоуправления, не осталось ничего, только угольки. Уильям говорил, что ни у кого не было сомнений, что это поджог. Страховая компания послала людей расследовать пожар. Было столько полиции. Форсайт не выдержал и один на один с Уильямом во всем признался.
Она вздохнула и немного помолчала.
— Ну, и что было? — спросил я.
— Ничего не было.
— Ничего?
— Ничего. Поджечь свое собственное добро не преступление. Уильям
заплатил за все. Страховые затребованы не были. Он оплатил закладную с процентами и продал землю, на которой стоял сгоревший склад. Оплатил все контракты на никудышные косилки, только бы не было исков в судах. Вернул банку заем, опять же с процентами, чтобы спасти айвэновский садовый центр от продажи, поскольку тот был объявлен гарантией сделки. Все это влетело в такую копеечку, что трудно даже представить. Уильям поставил всех членов семьи в известность, что благодаря форсайтовской афере и его преступной проделке все они получат в наследство намного меньше, чем могли бы, если бы не Форсайт. После этого все перестали разговаривать с Форсайтом. Он стал плакаться по этому поводу Уильяму, и тот прямо сказал ему, что придется выбирать между бойкотом и тюремной камерой, да еще быть благодарным, что все так обошлось. Тогда Форсайт сказал, что это Кит велел ему сжечь склад. Кит назвал Форсайта лжецом. Но Уильям сказал мне, что, по-видимому, это правда. Он сказал, что Кит всегда говорил, что избавиться от чего-либо лучше всего, спалив все дотла.
«Вроде березового препятствия, — подумал я, — или трибун ипподрома».
— Вот! — проговорила она, словно сама поражаясь легкости, с которой принялась рассказывать. — Я же говорила вам! Я не чувствую, чтобы покойный Уильям стоял у меня за спиной и говорил, чтобы я замолчала. Как раз все наоборот. Мне кажется, он одобряет, мой дорогой, где бы он ни обретался.
Спорить с ней мне было ни к чему. Я произнес:
— Ну, Форсайт хоть был откровенный жулик. Никаких там изнасилований, наркотиков…
— Да, мой дорогой, такие вещи скрыть бывает много труднее.
Какой-то нюанс в ее голосе, что-то вроде затаенного удивления, заставил меня задать вопрос:
— Но все-таки возможно?
— Вы заставляете меня преступить клятву!
Но заход был определенно сделан, и ей явно хотелось поговорить на эту тему.
— Я им не скажу, — заверил я ее. — Я буду, как вы, хранить секрет — и никому!
Не знаю, поверила она мне или нет. Не знаю, в самом ли деле я собирался сделать то, что обещал. Но все равно это подтолкнуло ее продолжить рассказ.
— Так вот… это уже касается Ханны…
— И что же с ней было? — спросил я, когда Филиппа замолчала.
— Она росла злой, ожесточенной.
— Да, знаю.
— Полное отсутствие чувства собственного достоинства, понимаете, мой дорогой?
— Нет.
— Кит делал все, чтобы она не забыла, что ее бросила мать. Бедняжка Мадлен. Мадлен много плакала и говорила мне, что отдала бы все на свете, только бы у нее был выкидыш, но мы с ней тогда были слишком молоды и не знали, как устроить