Милосердие палача стр. 191
сказал Иван Платонович, кладя в заварочный чайник мелко нарезанную сушеную морковку и всякие мерефские травки. – А то могли и вовсе не свидеться.
– Это почему же? – удивился Кольцов.
– Да так… С ценностями я уже разобрался, описал, и теперь отправляют меня вместе со всем добром в Москву. Там Государственное хранилище организуют, Гохран… Попал я, Паша, в виднейшие специалисты, старый дурень. Необходим-с, говорят. Вот так. Завтра и выезжаем.
– Вот незадача. – Кольцов раздосадованно стукнул рукой по столу, отчего крышка чайника негодующе подпрыгнула. – Да ведь я сегодня совершенно случайно забежал. Так вышло, что у меня от силы минут двадцать.
– Двадцать? – охнул старик. – А я-то подумал: вот уж мы до полуночи посидим, повспоминаем. В теплушке не довелось побеседовать с глазу на глаз… в Харькове, думал… времени море…
– А я до сих пор все никак не могу осознать, что вы – живы-здоровы. С тех пор как Юра сказал…
Они обнялись и простояли так, словно убеждаясь в реальном существовании друг друга.
– Это мы встречаемся или прощаемся? – спросил Старцев, по-детски шмыгая носом. – Вот ведь чудеса какие на третьем году революции…
А потом они молча и сосредоточенно расправились с пшенной кашей, выпили, обжигаясь, по чашке пахучего «мерефского» чая. Побеседовать им надо было о столь многом, что нечего было даже и
начинать. Ни к чему. Живы – вот и вся соль.
Ивану Платоновичу хотелось поговорить о Наташе – ведь все же Кольцов хоть и недолго, но видел ее. Ему очень хотелось, чтобы Павел проявил к этой теме особый интерес. Кольцов же как-то неловко, словно бы невзначай, спросил:
– Да! Я тут как-то вашу соседку встречал. Лена, кажется. Она-то мне как раз и сообщила, что вы в отъезде… Как она?
Иван Платонович пристально взглянул на Павла сквозь слегка запотевшие от чая стеклышки пенсне. Вздохнул. Уж больно наигранно безразличным был тон у Павла.
– Она уехала, – сказал Иван Платонович. – Домишко-то ее совсем разваливается. Куда – не знаю. У нее и тут родственники есть. И где-то под Полтавой. Там-то сытнее. Очень милая женщина.
Кольцов промолчал.
«Что, и тебя одиночество гложет? – хотел спросить Иван Платонович. – Оно такое, одиночество, хоть ты завали себя делами, а оно живет внутри этих дел, как древоточец. И гложет, и сверлит. Уж я-то знаю. Хотя с возрастом его переносить легче. Образуется привычка. Даже привычка беседовать самому с собой. И постепенно становится страшновато ошибиться в поисках спутницы. Вдруг получишь рядом на все годы чужого человека? Мне легче, Паша! Я все это понимаю и остерегаюсь. А вот в твои годы…»
Но ничего этого не сказал Иван Платонович. Не было времени на такие беседы. Он извлек из кармана свои большие, тяжелые серебряные часы, которые получил как награду еще в те времена, когда работал археологом и преподавал в Харькове и Симферополе.
– Все, Паша! Истекли наши с тобой двадцать минут. Иди! Я же понимаю…
Старик протянул Павлу связку ключей:
– Прошу тебя, Павел, забудь ты свой «Бристоль», это холодное казенное пристанище. Живи здесь. И тебе будет хорошо, и мне спокойнее.
Прощаясь, они обнялись и троекратно по-русски расцеловались. Никто из них и предположить не мог, что жизнь вскоре сделает крутой зигзаг, и следующая их встреча состоится через не такое уж