Мир в подарок стр. 266
уже откатился за море. Потом за горами блеснул новый день. Лишь к обеду араг остановился на короткий отдых. Сложно убежать от своих мыслей, как ни труди ноги. Но думать он собирался не здесь.
И потому упрямо пошел дальше.
Еще день – и впереди показался пестрый осенний бархат бывшего Гнилого леса. Наири довольно кивнул и обратился за советом к чутью. Озеро, возле которого он получил свободу, уцелело. Не зря сыновья старосты говорили, что это древнее место, одно из немногих, не изменившихся за пару веков. Неохватные ивы так же обступали чуть подавшуюся береговую линию, знакомое кострище обнаружилось на прежнем месте. Вот и добрался.
Когда стемнело, огонь уже тихонечко дегустировал сухие дрова. Наири уселся, привалившись спиной к могучей иве, нащупал в кошеле бумажный шарик и бережно расправил лист. Проглядел, улыбнулся горько. Видимо, она уже отчаялась написать письмо и на одном из последних листков царапала истертым пером отдельные слова и фразы: “Ну зачем тебе такая рыжая”, “Прости”, “Слишком все складывалось хорошо”, “ Хоть бы попрощаться”, “Митэ явно снавь, и нас почти поженила, а мы такие дураки”… Много фраз, некоторые читались с трудом. И его имя, написанное в самых странных вариантах, иногда вызывающих смех – Наюшка, Нари, даже Ай.
Он скатал шарик снова и убрал в кошель. Действительно – именно здесь маленькая сестренка требовала, чтобы он взял в жены Тин, раз накрывался с ней одним одеялом.
Выходит, он упустил единственный случай.
Наири подошел к воде и почти без голоса позвал: “Тин!”. Драконы слышат людей, но не слушают, – сказал Риан. Но, может быть, находятся исключения? Да и не мог он поверить, что Тиннара стала каким-то ящером, пусть даже золотым, и забыла все. Она так любила и ценила этот мир, так восхищалась им, всматривалась в мельчайшие детали, радуясь каждому дню. Что могут дать ей нового обостренные чувства дракона, настолько ослепительно большего и лучшего, чтобы полностью затмить картины, доступные зрению сердца Говорящей с миром?
Сначала он тихо шептал, потом повторял все громче.
Наконец кричал в ночь, почти не слыша голоса, кашляя и задыхаясь. Комок стоял в горле, душил и не давал говорить, дышать, звать. Последний раз он плакал очень давно, в степи, когда учитель прогнал за мечом. Тогда было легче, тогда были слезы. Теперь глаза оставались до рези сухими, воспаленными. Даже у раба есть надежда на лучшее, а у него, свободного и обладающего даром, теперь совсем ничего не осталось. Только долг. Она права, хоть бы попрощаться.
А потом он как-то разом осознал, что она не придёт, и завыл от звериной тоски и боли, запустившей в позвоночник ядовитые когти, бросившей его на колени, разбитого, без сил и последних остатков надежды.
Когда удалось хоть немного отдышаться, когда явь вернулась в звуках и мутноватых ночных образах, он поднял гудящую тяжелую голову и замер.
Над озером, в слоистом тумане, невесомее этого пара над водой, неподвижно висел золотой дракон. Переливчато-медовые глаза смотрели с любопытством на странного маленького человека, невесть почему погасившего на миг детскую радость своим невозможно огромным отчаянием.
– Тиннара?
Дракон шевельнул крыльями, лениво разворачивая огромное ловкое тело, и Най торопливо прошептал уже вслед:
– Будь счастлива и прощай. Спасибо, что навестила.