Мирович стр. 7
лучше о себе.
Офицер вздохнул. Речь не слушалась. Два года разлуки немало унесли молодых ожиданий, веры в счастье, надежд.
— В карты, Вася, по-былому, извини, играешь? — спросила, взглянув на него, старуха. — Да ты не сердись: дело говорю.
— Что вы, помилуйте, — ответил гость, — жалованье какое! а тут, сами знаете, походы, контужен был, — до того ли?.. притом…
Офицер хотел ещё что-то сказать; слова ускользали с языка. По лицу прошло облако. Глаза смотрели рассеянно, куда-то далеко. У губ обозначилась сердитая, угрюмая складка.
Бавыкина покачала головой.
— Ужли и там не забыл? — спросила она.
— Вот пустяки, охота вам…
— Да ты, вьюн, не финти; говори, в резонт спрашиваю.
Офицер встал, оправил волосы. Точно отгоняя тяжёлую мысль, он провёл рукой по лицу, подумал и снова молча присел к столу.
«Так, так, из-за неё, — мыслила тем временем старуха, из-за Поликсены ты и приехал, чуть смог вырваться оттоль… Знаю тебя! От гордости молчишь — а сам бы кинулся, готов просить: голубушка, родная, здорова ли она, жива ль?».
Офицер, сгорбившись, молчал. Филатовна не выдержала.
— Не закусишь ли с дороги? Молочка, сбитню не согреть ли?
Гость отказался.
«Ну, Бог с ним, сердечным, усталость, знать, одолела».
Старуха постлала ему постель в собственной спальне, дала ему огарок свечи, а расспрос о сердечных его делах отложила до другого раза: «всяк божий день не без завтрашнего».
Офицер разделся, достал из чемодана святцы и образок, поставил его в углу на столе, раскрыл святцы, рассеянным взором прочёл несколько страниц, перевёл глаза к тёмному окну и долго молился, кладя земные поклоны и прося у Бога нового терпения и новых сил.
«Родина, дорогая родина! — мыслил он. — Вот она наконец, и я опять среди неё… Храм Соломона!.. далеко, кажется, до него… На чём-то они теперь стоят, чего держатся? Осветил ли их хоть малость свет истинной жизни, свет разума и вышней братской любви? Или всё тот же этот край, хмурый, неприветный, запустелый и веющий холодом?…»
— Что? лёг спать? — перегодя, спросил Бавыкину, встретясь с нею в общих сенях, академик.
— Спит, — нехотя ответила Филатовна, — ещё бы! намаялся сердечный: столько сломя голову скакал. А вам, сударь, что до него?
— Да я так, новостей он привёз, и любопытство расспросить.
— Ну, только, уж извините, это завтра…
— А как бишь, не упомнил, фамилия этого вашего гостя?
— Родом малороссиянец, и имя ему Василий Яковлевич Мирович… Сызмальства… Да что! спокойной ночи, сударь… Только опять же советую, хоть вы и хозяин, — не держите долго огня… Всё-то у вас бумаги да книжки… пожар ещё, упаси господи, не напроворили б… и то вот на погорелом дворище построились…
«Ишь козырь, доброобычайная старица, как распекает! — улыбнулся академик, с потупленной головой вновь пробираясь в свои горницы. — Да оно и лучше! и здоровью легче. Вот печень намедни как было опять разгулялась! И дел, по правде, не оберёшься. Мозаику кончать, о метеорах писать… Баста!.. Скудель тесная — существа предел!.. Прощай, былые годы!.. Mens sana in corpore sano.
— Настасья Филатовна, кто, скажите, ваш хозяин? — спросил Мирович из спальни, уже впотьмах. — Я и забыл осведомиться.
— И этот тоже! да что/с вами поделалось?.. точно сговорились! Пара он тебе, что ли? Коллежский советник — почитай, бригадир… Спать пора! инда напугал.
Василий Яковлевич