Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников. Книга 2. 1941–1984 гг. стр. 1260
А я думал, что ты с директором лесхоза махнул латать вырубки леса…»
Булавин ценил и любил юмор Шолохова, но тут было что-то по-серьезнее, и он не знал, что ответить. Чтобы рассеять заминку, Шолохов заговорил о семенном зерне и попросил его вместе с директором лесхоза заглянуть к десяти часам.
И вот они в кабинете писателя. Директор лесхоза Василий Федорович Переверткин раскрывает небольшую карту и с волнением рассказывает о состоянии хранимых угодий. В его речи часто слышится слово «план».
Шолохов сидит возле стола хмурый, дымит сигаретой.
– Сколько было вырубки в прошлом году?
– Двадцать шесть тысяч кубометров.
– А в этом году сколько вырубите?
– Двадцать одну тысячу.
– А какой ширины у нас запретная лесная зона вдоль русла Дона? – спросил Михаил Александрович.
– Совсем махонькая – в триста метров.
– Действительно, махонькая ленточка, – отозвался Шолохов. – И тем не менее, вы и в нее топор всадили.
– Все же ради плана, Михаил Александрович, ради плана…
– И в ендовах корчуете милые сердцу березы? – Он заговорил тихо, и собеседники переглянулись: они знали, что чем тише его голос, тем грознее может быть вывод. – А потом что? После нас – хоть потоп?
– Что вы, Михаил Александрович! Обширные посадки ведем. Сосной на пески наступаем!..
– Все это верно. – Шолохов вскинул голову, глаза его повеселели. – А не пора ли нам по-государственному все взвесить? Может, пришло время и пощадить лес, дать ему передохнуть, сил набраться?! А то чего доброго – превратим Подонье в пустыню! Лес – это богатство Родины.
Шолохов встал, снова закурил, добродушно заглянул в глаза собеседникам и на прощание сказал:
– Посоветуйтесь с народом. Подготовьте для Совмина республики деловую справку о тревожном, – он осекся и поправил себя, – о критическом состоянии лесного хозяйства. С государственных позиций докажите необходимость уменьшения плана порубок леса и обязательного расширения запретной зоны до одной тысячи метров. Подготовьте и, не мешкая, посылайте. А я тоже от себя приложу страничку во спасение леса, родников и нашего Дона…
IIIРанним майским утром, переступив порог дома писателя, я услышал скрип ступенек лестницы: со второго этажа медленно спускался Шолохов в защитной рубахе и брюках навыпуск, в домашних чувяках.
Сократовский лоб, седые вихры волос, строго подстриженные усы, пытливость серых глаз, обветренное лицо степняка и необыкновенное внутреннее обаяние…
Мы поздоровались. Он крепко пожал руку, обронил шутку в мой адрес и с какой-то грустинкой и озабоченностью во взгляде пригласил в кабинет.
Шолохов, тяжело дыша, осторожно присел у края стола, заваленного бандеролями, книгами, журналами и письмами. Потом закурил сигарету, взмахом руки разогнал облачко дыма, и в солнечном озарении на его виске обозначились трепетно пульсирующие вены, а в глазах – усталость. И я понял: Шолохов хоть и храбрился, был явно нездоров. У меня к нему имелось много научных вопросов, но я даже не раскрыл своей папки.
– Ну что, друже, у тебя нового? – улыбаясь, спросил Михаил Александрович.
– Нового много. Но я, собственно, приехал по поручению редакции «Молота»: нужен очерк о вашей депутатской деятельности.
– Ты ставишь передо мной непосильную задачу, – улыбаясь, ответил Шолохов. – Я же не умею давать интервью и не умею ничего рассказывать о себе. Как подумаю, что ты поведешь допрос, пот на лбу выступает. – И он полез в карман за платком. – Нет,