Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников. Книга 2. 1941–1984 гг. стр. 1415
споры на столь высоком уровне, озаглавив свою статью: «Ни Гоголь, ни Толстой». Собственно говоря, дальше этих, продиктованных далекими от литературы и эстетики соображениями, «концепций» не пошли в истолковании «Тихого Дона» ни М. Слоним, ни Э. Мучник, ни другие американские «советологи».
Между тем масштабы и критерии, предложенные от имени М. Горького для определения места и значения «Тихого Дона» в литературе, явились, так сказать, итогом коллективной мудрости. Ощутив по первому же тому «Тихого Дона» талантливость М. Шолохова, лидер советской литературы так же, как большинство советских критиков, не сразу догадался о подлинной силе и мощи дарования нового романиста. Лишь после прочтения третьей книги «Тихого Дона» (1931 год) он сказал: «Настоящая литература», но и на этот раз все еще не оценил книгу в полную силу, отнеся ее к «областной литературе», сделав несколько спорных замечаний о ней в письме А. Фадееву. Полагаю, что М. Горького связывали тут его сложные взаимоотношения с крестьянством, играющим исключительную роль в творчестве М. Шолохова. Вместе с тем, повторяю, он назвал третий том здесь «произведением высокого достоинства», а о писателе сказал: «Шолохов – очень даровит, из него может выработаться отличнейший литератор, с этим надобно считаться». Заново перечитав три книги «Тихого Дона» в 1933 году и прослушав «Поднятую целину» в чтении автора, М. Горький сделал еще один шаг в постижении М. Шолохова, сказав ему: «Правда!.. Правда прекрасная и жестокая: вот в чем сила и красота и «Тихого Дона», и новой вашей книги». А незадолго до смерти, настойчиво осуждая торопливость, небрежность, проявляемые в работе некоторыми писателями, М. Горький сказал посетившим его руководителям ЦК ВЛКСМ: «Но не все у нас плохо. Вот «Тихий Дон» – это уже настоящая вещь».
Останавливаюсь на отношении М. Горького к М. Шолохову так подробно потому, что наши ученые ныне стыдливо замалчивают один из существенных просчетов советской критики и литературоведения: если великий М. Горький не боялся уточнять свой взгляд на молодого, хорошо росшего писателя, то литературные критики и литературоведы (за исключением А. Луначарского) не спешили с этим. Не буду вспоминать споры о том, куда течет тихий Дон. Приведу мало кому известный пример. В 1932 году М. Горькому пришлось протестовать против недооценки «Поднятой целины» критиками Г. Васильковским и Г. Лебедевым, против их необоснованных упреков автору. При чтении статей, опубликованных в сборнике «Советская литература на новом этане», он решительно отверг утверждение Г. Васильковского, будто М. Шолохов в «Поднятой целине» «создал неверную, искусственную ситуацию с письмом товарища Сталина, чтобы проскочить мимо волнений, которые имели место в начале коллективизации». В статье Г. Лебедева возражение М. Горького вызвал двусмысленный комментарий критика к словам Давыдова: «Для вас же делаем. А вы меня же убиваете». Критик писал: «Это именно так, и в этом величайшая, если хотите, трагедия события. Умный читатель поймет ее, если захочет понять, но не почувствует». Подчеркнув последнюю фразу волнистой чертой, что у М. Горького означало решительное несогласие, неприятие, он написал на полях книги: «Почему? Как это известно автору?» А ниже подчеркнул прямой чертой слова о том, что «Поднятая целина» «по праву получила высокую оценку со стороны читателей и нашей печати…».
Удивительно не то, что не все и не сразу оценили в полную силу талант