Библиотека

Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников. Книга 2. 1941–1984 гг. стр. 1416

Размер шрифта
-
+
Тема

М. Шолохова, постигли самое существо его произведений. Удивительно то, что, связанные спорами, которые вспыхнули полвека тому назад, мы все еще продолжаем их, вместо того чтобы заново, теперь уже в единстве ретроспектив и перспектив художественного развития человечества, перечитать «Тихий Дон», опираясь на все лучшее, что было открыто в романе-эпопее ее самыми внимательными читателями, критиками, исследователями. Мы продолжаем спорить о том, прав или не прав был А. Толстой, соглашаясь в лучшем случае назвать «Тихий Дон» казачьей эпопеей, несмотря на то что он сам в 1942 году пересмотрел эту свою характеристику. По давнишнему почину берем «Тихий Дон» в одном ряду с произведениями Эриха Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен», Ричарда Олдингтона «Смерть героя», Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!» и доказываем, что наш писатель и его герой знали больше, видели дальше и пришли к выводу, что «в борьбе миров третьего пути не дано». Более десяти лет назад один из наиболее вдумчивых исследователей «Тихого Дона» писал: «Советское литературоведение уделило очень большое внимание выяснению социально-исторической сущности трагедии Григория Мелехова, и споров по этому поводу было более чем достаточно, поскольку концепций трагического в образе Григория оказалось по количеству столько же, сколько было исследователей, занимавшихся данным вопросом. Нет ничего удивительного поэтому в том, что спорящие стороны пока еще не пришли к соглашению в трактовке проблемы трагического в «Тихом Доне». Ведь можно доказывать и далее, что в образе Григория Мелехова Шолохов типизирует колебания середняка в нашей революции, но середняка с очень индивидуальной судьбой. Легко подпирается частоколом надлежащих цитат и тезисов том, что в образе Григория раскрывается социально-историческое заблуждение мелкой буржуазии. Столь же доказательно по внешности звучит и формула отщепенчества Григория от народа, хотя в этом случае остается неясным – от какого же народа он «отщепился»? Зафиксированы в нашей критике и другие точки зрения по тому же вопросу о сущности трагического в «Тихом Доне». В процессе этих споров раскрывались и осмысливались все новые и новые стороны богатейшего идейного содержания «Тихого Дона», дискуссии были весьма полезны, и разговор в этой плоскости должен быть продолжен. К сожалению, увлеченные полемикой по вопросу о социально-исторической сущности трагедии Григория Мелехова, мы как-то невольно отодвинули в сторону анализ данного образа как совокупности определениях психологических особенностей, образующих сущность эпико-трагического характера Григория Мелехова как эстетического явления».

Соответственно в сторону отодвинулось изучение и подлинного значения «Тихого Дона» – его общенационального и общечеловеческого значения. Нельзя же в самом деле непреходящий исторический смысл романа-эпопеи «Тихий Дон» сводить только к тому, что «в казачестве, поставленном в исключительные условия, писатель обнаружил те же самые процессы, которые характерны для русского (и не только русского!) крестьянства в целом».

Сотни читательских голосов, звучащих со страниц книги, из предисловия к которому взята только что приведенная цитата, подсказывают возможность более оптимального и, как кажется, более верного решения проблемы. Проявляя некоторую непоследовательность, сам же профессор В. Архипов обращал наше внимание на масштабы и критерии, с которыми предлагают подходить к «Тихому Дону» рабочие-революционеры, рядовые строители социализма в нашей стране, наиболее объективные зарубежные писатели и ученые. Он приводил проницательные слова французского матроса-коммуниста Андрэ Марселя: «Именно у вас родился Шолохов, который дал миру «Тихий Дон» – красную «Илиаду»…» Это было сказано задолго

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.