Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников. Книга 2. 1941–1984 гг. стр. 1426
Я как раз была на мельнице, там говорят, дядя приехал, отца нету, мать там все на себе порвала, последнюю рубаху она на себе рванула. Что в книге писалось, то и она точно, мать-то, говорила. Только он не написал, что Ковалева. Кто-то у нас читал книгу, мужчина стоял на квартире, преподавал в мясосовхозе, а он эту книгу читал вслух, ишо мать живая была, и мать заплакала. Отец не вернулся, погиб под Турцией».
По ее же словам, Алексей Ковалев, как и Алексей Шамиль, был без руки, но обладал большой физической силой, был непременным участником всех хуторских кулачек, причем наносил своей культей разящие удары. В первом томе «Тихого Дона» мы читаем: «Хоть и безрукий, а первый в хуторе кулачник. И кулак не особенно чтоб особенный, – так, с «тыкву-травянку» величиной, а случилось как-то на пахоте на быка осерчать, кнут затерялся, – стукнул кулаком – лег бык на борозде, из ушей кровь, насилу отлежался».
И еще: «Григорий поздоровался с Шамилями. Митька прошел, до хруста отвернул голову. На масленице в кулачной стенке не пожалел Алешка Шамиль молодых Митькиных зубов, махнул наотмашь, и выплюнул Митька на сизый, изодранный коваными каблуками лед два коренных зуба».
А по свидетельству Петра Мартыновича Ковалева, «их когда-то, Ковальков, дразнили мослами. И кулак крепкий, а потом еще вроде кулак не берет, уже мосол, и так их прозвали мослами».
Еще одно доказательство сходства Алексея Ковалева и Алексея Шамиля приводит Илья Емельянович Фролов: «Фактически он
Алешку Ковальчонка косорукого описывал, у него одна щека дергалась, у Шолохова так и написано». Вспомните описание драки на мельнице: «Безрукий Алексей – посреди двора, мечется по поджарому животу холостой, завязанный в конце рукав рубахи, всегдашней судорогой дергаются глаз и щека».
У Алексея Ковалева (Алексей Шамиль), когда И.Е. Фролов читал казакам вслух первое издание «Тихого Дона» в «Роман-газете», текли по щекам слезы. Громкая читка состоялась прямо на улице станицы Каргинской, у магазина. Собралась толпа хуторян, а когда стало темно, то стали просить, чтобы читали еще, принесли для этого керосиновую лампу.
Михаил Александрович Шолохов хорошо знал своих Шамилей. Петр Мартынович Ковалев рассказывает: «Шолохов жил вот тут, недалеко. Он приходил к отцу подстригаться, с братом они старшим играли». Старожилы показывали нам дом, в котором жила семья Шолоховых, он стоял через улицу, почти напротив усадьбы Ковалевых.
Не только фамилии, но и детали казачьего быта, которые писатель наблюдал в детстве, описание казачьих обычаев, суеверий органически вплетаются в ткань повествования.
Вспомните, как с тревогой Ильинична говорит о том, что на Наталью «порчу напустили», как соседка Коршуновых Пелагея рассказывает сон и бабка Дроздиха советует ей, чтобы отвести беду: «Отнеси, грит, на коровий баз кусочек воску, отломи от свечки, скатай в шарик и отнеси, в коровий свежий помет закопай, а то беда под окном караулит. Кинулась я, а свечки-то нету, была одна – ребята покатали, тарантулов из нор выманували, что ли». Вы, вероятно, помните, что это к бабке Дроздихе ходила Аксинья, чтобы «присушить» Григория; как всю дорогу в поезжанье тлено, всыпанное за голенище сапога Григорию, терло ногу, а пшено сыпали, чтобы не сделалось чего с женихом с «дурного глаза»; как во время империалистической войны дряхлый дед с хутора Ея,