Библиотека

Михаил Шолохов в воспоминаниях, дневниках, письмах и статьях современников. Книга 2. 1941–1984 гг. стр. 1436

Размер шрифта
-
+
Тема

народом. Конечно, нельзя ставить знака равенства между героями «Тихого Дона» и личностью его создателя – и в то же время так и ловишь себя на мысли, что роман Шолохова поразительно автобиографичен. И только тот, кто прошел сквозь годы лихолетья весь путь к правде сердце к сердцу с народом, мог уловить и «обуздать» в образе Григория Мелехова этот поистине термоядерный сгусток всех самых гремучих страстей своего времени. Какая выстраданность за каждой деталью, картиной, образом, какой неслыханной крутизны подъем пришлось одолеть автору «Тихого Дона» вплоть до того дня, когда он смог произнести устами Григория Мелехова: «Это было все…»

На Западе пишут об авторской жестокости в «Тихом Доне». Нет, это не жестокость художника, а приверженность его реализму, ничего не утаивающему и не смягчающему, а вооружающему человека мужеством перед лицом испытаний. Но тут же вдруг из-под задумчиво полуприкрытых век эпического повествователя, из-под его усов блеснет улыбка – и все сразу обольется светом, но от этого грань трагического станет только острее. Как бы много уже ни было сказано и написано о «Тихом Доне», еще больше будет сказано и написано в будущем, потому что источник этот неисчерпаем. Так ёмок, что не только отдает себя, но и непрерывно пополняется полыми водами своего времени. Но и теперь уже отчетливо выявляется та главная идейно-художественная задача, которую ставил себе и столь блистательно исполнил автор «Тихого Дона»: закрепить в художественных образах и картинах историческую закономерность и необходимость народной революции, возглавленной партией Ленина.

Еще многое будет сказано и о том, что с такой силой утверждается в «Тихом Доне»: надо до конца бороться за душу человека из народа, человека труда, прорывающегося в поисках социальной справедливости, сквозь обман и заблуждения, к истине, к свету. С первых же страниц «Тихого Дона» его читателя как бы окутывает любовностью его автора к людям труда, к земле, на которой они живут, страдают и сражаются за свое счастье. Любовностью, иногда внешне грубоватой, но никогда не сентиментальной, а сердечной по сути своей, пронизывающей и изнутри окрашивающей страницы «Тихого Дона» неповторимым лазоревым светом.

Но разве не за это же самое и ополчаются сегодня наши идеологические противники за рубежом на «Тихий Дон», на его автора? Нет, не классово однородным монолитом предстает в «Тихом Доне» казачество, как хотелось бы им представить его задним числом: «А в Пономареве все еще пыхали дымками выстрелы: вешенские, каргинские, боковские, краснокутские, милютинские казаки расстреливали казанских, мигулинских, раздорских, кумшатских, баклановских казаков». По силе своего идейно-художественного впечатления и воздействия на читателя эта сцена казни Подтелкова и Кривошлыкова принадлежит в «Тихом Доне» к тем его страницам, где талант автора достигает своей наибольшей мощи. Только тому и дано было написать о гибели подтелковцев с такой силой скорбного сострадания к ним, чье сердце сжигаемо было ненавистью к их палачам. Вспомним, как «двое офицеров в черных масках взяли Подтелкова и Кривошлыкова, подвели к виселице». Так нахлобучивает башлык на свой волчьего склада лоб и бывший есаул Половцев, въезжающий через десять лет, в канун коллективизации, в хутор Гремячий Лог.

Но если половцевым не удалось отлучить трудовое казачество от революции на полях гражданской войны, то почему бы не попытаться нынешним литературным половцевым отлучить его от Советской власти

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.