Молодой Ленинград. Сборник второй стр. 316
не на то сегодня праздник,
Чтоб гулять, не помнить ни о чем?!
Горе, что с тобою спит в обнимку,
Барщину,
бесхлебье,
недоимку —
Все заесть грошовым калачом?
Раз в году хоть погулять народу
От души, —
не то, что кое-как. —
Разодет мужик чернобородый
В лучший свой —
залатанный —
армяк.
Пляшет парень,
дергая спиною.
Где набухли, в палец толщиною,
От кнута господского рубцы.
Развязав у тряпочки концы,
Грошик за цветные леденцы —
К случаю припрятанный —
солдатка
Подает…
А ярмарка гудит…
Мальчику в диковинку, что сладко,
Мальчик долго на руку глядит, —
А над ним —
густой, самодовольный —
Звон плывет, качаясь, колокольный.
Слушает и все он видит — Пушкин.
Смуглый,
беспокойный,
молодой
Он к монастырю сидит спиной,
Он сидит на солнечной горушке,
И рубаха красная на нем
На ветру вздувается огнем.
О народе думая своем,
Слушает и все он видит — Пушкин.
Рядом — перехожие слепцы
Со слезою лазаря заводят.
Тесно обступают молодцы,
Старики степенные подходят,
Малолетки
боком в первый ряд
Сквозь толпу пробраться норовят.
И тогда слепец, что посмелее, —
Может быть, прошедший пол-Руси, —
Вдруг —
проси его иль не проси. —
Пенье оборвет, не сожалея,
Перебором гусли тронет вдруг,
И еще теснее станет круг.
Струны сами рвутся из-под рук.
Нечего ему с народом спорить.
Все он думки знает наперед —
И поет о Разине,
вдругорядь
О народной волюшке поет.
Не смотри, что пальцы заскорузли,
Что немного сил у старика, —
Вольные
поют и стонут
гусли,
Словно Волга матушка-река;
Тихая —
на всю Россию —
песня.
Глубже моря,
выше поднебесья,
Как душа народа —
широка!
И трезвон —
гнетущий, монастырский —
Нипочем для песни богатырской.
Слушает и все он видит — Пушкин…
Смуглый,
беспокойный,
молодой,
Он к монастырю сидит спиной,
Он сидит на солнечной горушке.
Все запоминает;
и слепца
С самого начала до конца
Петь заставил снова,
и рукою
Вытер пот с горячего лица.
Засмеялся:
он еще такое…
(Пусть иного оторопь берет).
…он еще такое скажет слово —
Про многострадальный свой народ,
Про царя! —
Бориса!
Годунова!
Здравствуй, вдохновенье, верный друг!
И уже —
не ярмарка вокруг, —
Вся Россия —
ни конца, ни края —
Песни не от радости играя, —
Вся Россия —
здесь, перед тобой.
Горькая,
с огромною судьбой.
Свободолюбивый и бедовый, —
У придворной черни —
не в чести, —
К подвигу великому готовый,
Ты стоишь —
и глаз не отвести.
Ты стоишь,
а про тебя в народе
Слух идет —
все шире, все сильней —
Вроде песни задушевной,
вроде
Крепких дум о родине своей.
В сердце ты у русского народа
Как мечта,
как правда,
как свобода!
Глеб СеменовВ ЯНВАРСКУЮ НОЧЬ…И после смерти — все-таки опальный!
Жандарм садится в сани тяжело:
Укрытого рогожей —
в погребальный,
В кандальный путь,
пока не рассвело.
Жандарм садится в сани
и небрежно
Запахивает шубу, как тюрьму;
Свистят кнуты,
и ненавистью снежной
Весь мир в лицо бросается ему;
И полночь;
и неровные дороги,
Полозья жалуются на судьбу:
Впервой нести
не розвальни, а дроги…
Сама свобода, кажется, в гробу.
Сугроб;
за ним другой встает сугроб;
Летя почти что сослепу в галоп,
Косятся государственные кони…
В каком-таком записано законе,
Чтобы не смел покойник отдохнуть:
Окончен путь —
и вновь пускайся в путь,
Чтобы опять метели голосили,
Чтобы опять,
как мутная слеза,
Вся темень николаевской России
В дороге набежала на глаза!