Море и рыбешки (пер. Е.Александрова) стр. 22
ей завтра, Бивис?
Кума кивнула, стараясь не встречаться взглядом с бабаней.
– И все-таки нельзя, чтобы это испортило нам праздник, – бодро сказала бабаня. – Давайте-ка закончим день как положено. По обычаю. Печеной картошечкой, пастилой и давнишними историями у костра. А кто старое помянет, тому глаз вон.
Маманя почувствовала, как над полем разворачивается веер внезапного облегчения. Едва чары (которых бабаня, кстати, и не думала насылать) рассеялись, ведьмы словно вновь вернулись к жизни. Спины распрямились, плечи расправились, и даже возникла небольшая толчея – всем хотелось поскорее добраться до своей седельной сумки, притороченной к помелу.
– Старый Гоппхутор отвалил мне целый мешок картошек, – похвалилась маманя, когда вокруг уже кипела оживленная беседа. – Пойду притащу. Сумеешь развести огонь, Эсме?
Внезапная перемена в атмосфере заставила ее поднять голову. Глаза бабани блестели в темноте.
Маманя, наученная горьким опытом, ничком кинулась на землю.
Рука бабани Громс-Хмурри мелькнула в воздухе словно комета. С пальцев с треском сорвалась искра.
Костер заполыхал. Синевато-белое пламя вырвалось из гущи аккуратно сложенных веток и танцуя устремилось к небу. Резкие тени превратили лес в гравюру. Пламя посрывало шляпы, перевернуло столы, соткало фигуры и замки, и сцены знаменитых сражений, и сплетенные в пожатии руки – и заплясало по кругу. Оно оставило на сетчатке глаз жгучие пурпурные отпечатки…
И унялось. И превратилось в обычный костер.
– На забывчивость я никогда не жаловалась, – буркнула бабаня.
На рассвете бабаня Громс-Хмурри и маманя Огг по щиколотку в тумане возвращались домой. Ночь в целом удалась. Маманя сказала:
– Нехорошо ты с ними обошлась.
– Да я ничего такого не сделала.
– Ну вот чего не сделала, то и нехорошо. Все равно как выдернуть из-под человека стул, когда он уже садится…
– Кто не смотрит, куда садится, тому и сидеть незачем, – огрызнулась бабаня.
В листве выбил короткую дробь один из тех очень недолгих ливней, какие возникают, когда несколько отдельных капель не хотят идти в ногу со всеми.
– Ну ладно, – не стала спорить маманя. – Но обошлась ты с ними круто.
– Верно, – согласилась бабаня.
– А поразмыслить, так и гнусно.
– Мгм.
Маманю пробрала дрожь. Мысли, промелькнувшие у нее в голове в те несколько первых мгновений, когда Пьюси завопил…
– Я тут ни при чем, – продолжала бабаня. – Я никому не внушала ничего такого, чего вы уже не внушили бы себе сами.
– Прости, Эсме.
– Да ладно.
– Вот только… Летиция не хотела тебя с грязью мешать, Эсме. Она, конечно, злыдня, и ума не большого, и любит покомандовать, но…
– Ты ведь меня с детства помнишь, так? – перебила бабаня. – Мы ведь с тобой прошли огонь, воду и медные трубы?
– Само собой, но…
– Но ты никогда не опускалась до всяких там «я говорю вам это как друг», верно?
Маманя помотала головой. Довод был веский. Ни один дружелюбно настроенный человек так не скажет.
– А кстати, какие такие радости сулит ведьмовство? – спросила бабаня. – Слово-то какое дурацкое!
– Без понятия, – отозвалась маманя. – Я, если честно, подалась в ведьмы ради ухажеров.
– Думаешь, я не знаю?
– А твой какой был интерес, Эсме? Бабаня остановилась и поглядела сперва на морозное небо, а потом вниз, на землю.
– Не знаю, – наконец призналась она. – Наверное, такой же.
То-то и оно, подумала маманя. Возле бабаниной лачуги они спугнули оленя. У черной