Во вторую были объединены лица, которые сотрудничали с противником по принуждению — тридцать семь человек. Наконец, в третью категорию зачислили людей, в отношении которых существовали лишь подозрения; их двадцать один. К этим последним отнесены были многие лица, которые не занимали посты во французской оккупационной администрации, но чьи кандидатуры на эти посты рассматривались. Их имена оказались внесены в список. В тот период этого было достаточно, чтобы быть арестованным! В этом списке Пьер Пелль (или Паль), сын петербургского купца, фигурировал как секретарь муниципалитета; губернский секретарь Луи Визар — как помощник комиссара {215} ; Оде де Сион, отставной подпоручик гвардейского Литовского полка, и, наконец, Василий Альм, хирург. Но очевидно, что наиболее тяжелое наказание понесли двадцать два обвиняемых в государственной измене. Из них комиссар Бушотт пострадал за свой доклад, представленный французским властям, в котором он излагал собственное мнение относительно необходимости принятия мер против русских раненых. Для русских измена здесь была очевидна, тем более что исходила она от иностранца, присягнувшего на верность царской империи. Он был сослан в Сибирь. Комиссары Д. Фабер, Ж. Визар и Ж. Лаланс, все трое, осуждены за вербовку сотрудников в наполеоновскую полицию, склонение жителей поставлять оккупантам продовольствие и, в целом, за попытки завоевать доверие органам управления, организованным Наполеоном. Некоторым удалось избежать строгого наказания, как, например, комиссарам и помощникам комиссаров: Мишелю Марку, Карлу Кусту, Франсуа Ребе, Жозефу Бекаделоли, Огюсту Гебелю и Андрею Конашевскому, поскольку они не присягали России. Их обязали лишь в кратчайший срок покинуть российскую территорию. Рядом с этими изобличенными коллаборационистами, исполнявшими четко определенные административные функции, находились другие иностранцы, привлеченные к ответственности за свою деятельность или за политическую позицию. Таков был случай некоего Гравея, коллежского секретаря, которого маршал Мортье, после вступления французской армии в Москву, отправил к Наполеону передать просьбы и пожелания московских французов. Некоторые французы считали, что преследования Сената им не грозят; таков, например, Франсуа-Ксавье де Вилье, хотя этот человек открыто сотрудничал с наполеоновскими властями в качестве начальника полиции. Но он вовремя сбежал и теперь считал, что он и его семья находятся в полной безопасности вдали от столицы {216} . Однако он забыл об упорстве русских властей, которым все-таки удалось найти его; он был арестован и под надежным конвоем препровожден в Москву. Посаженный в тюрьму, он все же не терял надежды на скорое освобождение. Все же заключение стало для него тяжелым испытанием, о чем свидетельствовал А. Домерг: «Один молодой француз, г-н Вилье, учитель в Москве, во время оккупации согласился занять пост начальника полиции. Он был брошен в карцер, откуда вышел несколько месяцев спустя, лишь чудом оставшись в живых; все это время он сидел на хлебе и воде и подвергался жестокому обращению со стороны тюремщиков. И лишь когда генерал Тормасов сменил генерала Ростопчина в должности московского губернатора, этот несчастный был выпущен из смрадной тюрьмы. С длинной бородой, с грязными растрепанными волосами, исхудавший, он предстал перед всеми как вышедший из могилы призрак». Правда, этот француз, уточнил А. Домерг, входил в состав депутации, явившейся к Наполеону накануне его вступления в Москву. «Этот внушенный филантропическими мотивами поступок, которому должны были бы аплодировать здравомыслящие люди обоих лагерей, тем не менее был поставлен ему на вид графом Ростопчиным. Получалось, что г-н