Московские тени стр. 107
для себя. Девятнадцать рублей – не слабо. У меня осталось около полтинника. Хотел отдать их Дэну – пускай подавится, – но передумал: совсем без денег оставаться нельзя, а у жены не допросишься и десятки: за квартиру платить, на еду, то-се…
Появились несколько человек. Наверное, едут в Москву, на работу. Больше-то куда еще в такое время?.. Мне же предстоит целый день отдыха в кругу семьи, вместе с сыном, который выматывает похлеще разгрузки вагона с картошкой… Да, помню, ходил вместе с Борисом, еще ребятами разгружать картофан на базу. Платили нормально, в придачу и овощей с собой набрать разрешали.
Было времечко. И сколько тогда успевали всего – и бухать чуть не каждый день, и на занятия в институт ходить, и задания выполнять, и для души красить, и на жизнь подзарабатывать… А поступал как я в Суриковку… Первый раз сразу после школы, но тогда провалился на первом же экзамене. Поехал в Питер к однокласснику, вместе с ним поучился месяца три в ПТУ на штукатура, потом служил в армии; после нее – снова в Суриковку. Опять провалился, уже, правда, не хватило баллов. Год проторчал на родине, в маленьком сибирском городке Минусинске; собирался поступать в Красноярский художественный, он ближе и конкурс меньше, но все-таки снова рванул в
Москву. В третий раз получилось. Пролетели пять лет. Закончил. Женился. И началась человеческая, нормальная жизнь. Что-то во мне погасло, что питало долго и бесперебойно, с самого детства до двадцати шести лет. Может быть, слишком упорно занимался живописью, изо дня в день жил ею, и выгорел… Да нет, глядя на других, вижу, что и у них не все гладко. С кем вот учился в Суриковке, кого теперь встречаю, никто живописью не живет, а многие и вообще забросили; знакомые жены из Щукинского тоже в большинстве своем не в театрах, а кто где. Одни мучаются, занимаясь совсем не тем ради хлеба, другие отмахиваются, дескать: детство все это было, глупости просто-напросто.
После стольких часов на улице кажется, что в электричке теплей и уютней всего на свете. И деревянное сиденье удобней любого кресла.
Но здесь-то и начал пробивать жуткий озноб.
– Заболел однозначно, – стуча зубами, кутаясь в куртку, говорит Борис. – Спасибо, Синь, за прекрасный вояж!
– Ты вот этого клоуна благодари, – Дэн тычет в меня пальцем.
– Убери руки, пед! – Я готов дать ему в рожу.
Борис нашел журнальчик «Вот так!», листает его, что-то читает. Потом спрашивает:
– Есть ручка? Тут кроссворды, если отгадаешь ключевое слово, можно сотку заработать.
Ни у меня, ни у Дэна ручки нет… Раньше я всюду таскал с собой блокнот и карандаш, при любой возможности набрасывал зарисовки. Таких блокнотов использованных у меня было штук тридцать; часть пришлось выкинуть во время переезда с квартиры на квартиру, да и казалось, что шняга там одна. Иногда становится жалко, но ясно: таскать по жизни все, что накапливается, – невозможно.
– Гляньте, какая соска, – показывает нам Борис «Девушку номера». – Вика, двадцать лет, метр семьдесят пять, вес – пятьдесят два, параметры 89-61-91. Ничего? Знает четыре иностранных языка.
Дэн лениво отвечает:
– Про них про всех так пишут. А по жизни – уродка и тупь несусветная. Накрасят, сфотают с голыми титьками, десять грин в зубы