Московские тени стр. 111
тридцать лет, престарелые супруги какие-то…
Она пожимает плечами:
– Ладно, не буду… Ты ложись, а мы с Сашей погуляем в Коломенском. Как там погодка?
– Тепло вроде бы будет, – отвечаю. – А ты за питанием не ходила еще?
– Только проснулась перед тобой.
Смотрю на часы. Двадцать минут девятого. Молочная кухня, где выдают для ребенка бесплатно молоко, кефир и творожок, как раз открыта.
– Сейчас пойду, – говорит жена.
– Да ладно, я сам.
– Ты ложись, отдохни, тебе же завтра опять на работу.
– Перестань! – отмахиваюсь. – Схожу, а потом лягу спать. Все равно сейчас не усну – вы собираться будете, Саня разноется…
Не виделись всего сутки, но за это время в лице, в фигуре жены появилось что-то новое, или что-то исчезло… Может быть, это случилось уже давно, только я не замечал – примелькалось… Мы вместе больше двух лет, до этого с год дружили, как принято называть подобный период… Она у меня актриса по образованию, закончила Щукинское училище. Там мы и познакомились, в Щуке, – я там подрабатывал, малевал декорации для уличных праздников. Иногда заходил посмотреть спектакли. В роли сексуальной дикарки из «Багрового острова» ее впервые увидел, через несколько дней – несчастной Машей в «Чайке». А потом в жизни, в вестибюле училища. Влюбился, наверное, стал ухаживать.
Она симпатичная женщина (Борис из зависти там что-то вякал в электричке), даже скорей не просто симпатичная, а очаровательная какой-то настоящей женственностью и свежестью. Но вот сейчас, сейчас я вдруг заметил, что в ней что-то исчезло, что-то не то… Сижу, пытаюсь понять… Нет, она сама давно заметила, давно почувствовала тревогу. Она все чаще жалуется на однообразие, просит отпустить ее на спектакль, спрашивает, можно ли пригласить ее приятелей, тех, кто реализовал себя, кто работает, пусть не в первоклассном, но все же театре. У кого есть спектакли по вечерам, а днем – трудные и интересные репетиции; кто ждет, приближаясь постепенно, словно к рождению ребенка, к премьере… А
она вот родила ребенка реального… Мне хочется пожалеть ее, подбодрить, но я вспоминаю о себе, – мое положение немногим лучше…
Она одевает для прогулки Саню. Тот капризничает и вертится, срывает с себя шапочку.
– Сынок, ты разве не хочешь гулять? Тебя там ребята ждут. Павлик, Андрюша. Будешь с ними играть, бегать будешь.
Я лежу поверх одеяла, жду, когда они уйдут. Поглядываю в окно, там беснуется огромное солнце.
– Ты его не закутывай особенно, – говорю, – на улице жара почти.
– Сейчас самое опасное время – вроде жарко, а ветерок такой коварный…
– Как знаешь. – Зеваю и отворачиваюсь к стене. Хочется спросить у жены, как бы сделать житуху повеселей, чтоб душе было легко и просторно.
Иногда кажется, что достаточно просто встряхнуться, подумать о какой-нибудь приятной мелочи, и все пойдет хорошо, на все хватит сил и времени. Ведь кто-то же так живет, их называют счастливыми людьми, но как таким стать…
У нас был в институте один паренек, на два курса старше моего. Приехал из-под Мурманска, все рисовал тундру и суровое море. Здесь, в Москве, жил в подвале в районе Чистых прудов, работал дворником. Знакомые про него говорили: не от мира сего. С уважением говорили. Он и был таким – одет в нелепую одежонку, что-то вечно бормочет, руки и