Московские тени стр. 112
рожа в краске; экзамены ему ставили почти автоматом, лишь бы сказал пару слов по теме… Он мог не есть целыми днями, не спать сутками; пил фантастически много, отрубался на полчаса и, очнувшись трезвым, продолжал начатую картинку. Нельзя сказать, что вещи у него получались хорошие, так, в общем-то, – ничего сверхъестественного. Но он весь был в своей живописи, и его, кажется, мало трогало, нравится людям или нет. Послушает чей-нибудь критический отзыв, пожует губы и красит дальше… И интересно, что девушки его любили, жалели, носили еду, пытались ночевать в его грязном подвале, а он их выгонял. Дурачок… Надо бы съездить, посмотреть, там ли он еще, что с ним стало. Но скорей всего вытурили из Москвы или сам уехал обратно в тундру.
– Са-аш, ну что это такое?! Ведь держала же на горшке, не сходил, а только одела… О-ох! – Жена снимает с сыночка штаны. – Проситься надо: пи-пи, мама. Понимаешь?
Саня тянется к паркету, желая размазать лужу. Кряхтит.
– Нельзя, сейчас сама вытру тряпочкой. Не лезь, тебе говорю!..
Я сползаю с кровати, иду за тряпкой. По пути ногой отбрасываю к стене маленького, но уже наглого и независимого, как вся их порода, бело-черного кошака. Тот мявкает… Вот она, блин, счастливая жизнь, сплошняком состоящая из приятных мелочей…
Зачем-то увязался за женой и Саней на улицу. Остаться одному стало вдруг страшно. Даже, показалось, увидел в углах цепкие сети тоски, готовые опутать и задушить.
Жена обрадовалась, но поначалу отговаривала, просила выспаться.
– Ночью высплюсь, – буркнул я, натягивая джинсы. – Воскресенье все-таки, погуляем…
Теперь вот качу коляску в сторону Коломенского парка. Рядом бодро шагает жена, то ли улыбаясь, то ли просто жмурясь от обилия света. Куртку приспустила с плеч.
– Зря надела ее, – говорит. – Правда – совсем лето. – Тут же вздыхает, вспомнив: – А где-то война идет, гибнут люди.
– Они везде гибнут…
– Но ведь не так, не под бомбами… Вчера вот в новостях сообщили: президент приказал нацелить наши ракеты на натовские страны. Представляешь!
– Давно пора…
Саня разглядывает мир, почти свесившись с коляски, но ведет себя смирно. Знает, что сейчас вырываться бесполезно, а через десять минут будет свобода, тогда можно набегаться до упаду.
После минутной грусти к жене вернулось хорошее настроение. Она предлагает:
– Может, пивка купим? С воблочкой, как ты любишь. Найдем укромный уголок, сядем, станем пить потихоньку, смотреть, как резвится наш сын…
– А деньги? За квартиру ж платить…
– Тридцать рублей особенной роли не сыграют.
– Хм, а потом идти к твоим родителям, в долг просить.
Мои родители далеко, в маленьком городке Минусинске вроде Можайска, сами еле сводят концы, а с родителями жены отношения у меня не очень-то. Они тоже живут, экономя каждую копейку, и притом, как большинство коренных москвичей, люди мнительные, ворчливые, подозрительные. Все считают, что их дочь, талантливая, прекрасная девочка, выбрала неудачного мужа.
– Что же, – слегка обидевшись, говорит жена, – если у них будет возможность – помогут обязательно.
– Угу, угу…
Из магазинчика «Овощи, фрукты и другие продукты» на всю улицу стучит хип-хоповский ритм, и голос с кавказским акцентом напевает:
Эй, генацвале, наши времена настали!
Эй, генацвале, мы слишком долго ждали!
– Во, – усмехаюсь, – и грузины свой рэп запели.
Жена поддерживает мою иронию:
– Что они, хуже других, что