Музей революции стр. 194
книжки.
— Меня попрекают кускооом! Я на казенных харчааах! Они жадные, жадные, жадные!
Мамина рука замерла в моей шевелюре; пальцы сжались, стало больно и приятно; мама Нина молча плакала. От любви и жалости ко мне.
Когда мы вернулись домой, в дверях нас обдало горячим запахом печеного теста и сладостью давленой вишни. На кухонном столе стояла желтая миска с кроваво-темными косточками. Бабушка была в трусах и лифчике; складки весело свисали, как у бегемота в зоопарке.
— Харлампиевна, пожалуйста, накиньте что-нибудь! И надо нам поговорить. А ты ступай отсюда. — Это мне.
В животе образовалась пустота, все во мне ухнуло вниз, коленки
затряслись. Соврать-то я соврал, а что дальше будет, не подумал… Из-за плотно прикрытой двери доносилось: я же денег даю… какие такие раки… Нинка, ты чего несешь…
Меня нашли среди недозрелой жердели — так мы на юге называли абрикос. Здесь был мой командный пункт: доска на скрещении чешуйчатых веток, подушка, набитая ватой, и косая крыша, прикрывающая от дождя, из черного толя, вонючего, как жженая смола.
— Слезай, — сказала бабуля.
Сверху мне она казалась сплющенной. Был виден нос картошкой, два серых глаза навыкате, под ними тут же начиналась грудь, из-под груди выползал живот. Деда был длинный и плоский. Я смотрел ему в ноздри и думал, как же он так дышит сквозь густые белые волосы в носу.
— Не слезу.
— Слезай. Пироги испеклись.
Мама Нина не приезжала ко мне три недели подряд.»
Кудряво врете. Продолжайте в том же духе.
Всем! всем! всем! Певица Алсу НЕ разводилась с мужем Яном! Передайте всем, прошу вас, и не баньте меня! Это не спам, поверьте! Я просто люблю Алсу и хочу, чтобы все узнали правду.
2
«Я был по молодости влюбчив и рассеян. Попадался, путался и врал. Давал себе торжественные клятвы, что никогда и ни за что. И снова, снова…
На первом курсе я затеял два романа. Переплел их внахлест.
Одна, назову ее Оля, училась в параллельной группе. Сам я, мягко говоря, не великан, сто шестьдесят пять сэмэ. С половиной. В пупки мне дышать надоело. Однажды занимаю очередь в столовой, и шкурой ощущаю: что-то здесь не так. Через несколько секунд доходит: я смотрю на девичий затылок — сверху вниз. Снизу вверх ты видишь завитки, гладкое, чуть сальное стяжение вокруг бархатистой захватки, выбиваются отдельные, не подчинившиеся волосы. А сверху — под тобой — уютный, ненадежный венчик головы, хочется погладить, защитить. Маленькая Оля повернулась, чтобы спросить, может ли она отойти. На минутку. Подняла глаза и поглядела — беззащитно, как зверок из норки.
Папа ее был прикормленный технический ученый. За ним присылали серую «Волгу» с белыми шторками; он плюхался на заднее сиденье — подчеркнуто солидно, грузно; на твердый воротник сорочки спускались гладкие брыли и холеный второй подбородок. А мама была обихоженной дамочкой, про которых говорят, что малая собачка до старости щенок. Легкая ровная смуглость, мягкая ровная кожа, доверчивые холодноватые глаза… Светлана Алексевна носила дома джинсовые комбинезоны, дефицитные, с широкими лямками, на спине крест-накрест; точь-в-точь такой комбинезончик был у Оли. Они вставали рядом, запускали руки в широкие карманы, улыбались одинаково, как сестры, и дружно взглядывали вверх, зная,