Музей революции стр. 195
что мужчинам это нравится, а когда мужчины млеют, то их можно брать без боя.
Я приходил к ним в гости на Садовую. Ровно пятнадцать минут, по часам, со мной общалась мама. Она ласково держала дистанцию и незаметно выправляла мой ужасный выговор; между прочим, раз от раза я говорил все правильней и северней. Затем положено было выпить чаю с пирожным картошка, шестьдесят копеек штука, сверху пудра, и свежим кремовым эклером; через полчаса мы оставались в Олиной комнате одни, ставили пластинку «Скорпионс» и взасос целовались. До без четверти десять. После чего отбой и по домам.
Но была еще Настя большая. Гренадерского роста, с ухватками казачьей командирши. Она была старше меня на три года, училась в кулинарном, в глубине дворов на Маяковского, пахла недопропеченым, сдобным тестом. Познакомились мы странным образом, в пивной под кодовым названием «Сайгон». Я рылся в кошельке, никак не мог найти двадцарик для пивного автомата; вдруг слышу низкий голос, родной приморский говор: шо, гном, не наскребешь, помочь? Хотел обидеться, взглянул и замер: чудеса! Надо мной возвышается здоровая, красивая деваха, от которой так и пышет жизнью. Голубые ясные глаза на пол лица, смоляные волосы, расчесанные гладко, на пробор. И не усмехается с иронией, как делают истфаковские девочки, а по-настоящему смеется, потому что весело, и все тут.
Что она во мне нашла? Не знаю. Не исключаю, что сначала полюбила во мне источник собственной улыбки, а потом уже и прилепилась. По-настоящему, привязчиво, по-женски. Когда нам доставался ключ от чьей-нибудь квартиры, Настя первым делом шла на кухню, настойчиво готовила, теряя драгоценные минуты, кормила до последней ложки и только после этого вдруг начинала таять, приглушенно звала:
— Гном, ну иди ко мне подмышку.
И я покорно шел.
С Олей малой мы млели на буддийских концертах БГ; в перекуренном доме культуры вспыхивал нежный свет, голос Бориса капризно дрожал, как будто в горлышке билась горошина, и в
небе голубом прорастал таинственный сад, где клекотал золотой орел, бродил прекрасный буйвол, и тихо рыкал лев, исполненный очей; Олю всегда пробивала слеза. А с Настеной ходили на концерты начинающего Цоя; суровый голос мрачного корейца ввинчивался в уши:
Здравствуй, последний герой!
Ты хотел быть один, но не смог быть один,
Телефонный звонок, как команда "Вперед!"
Ты уходишь туда, куда не хочешь идти,
Ты уходишь туда, но тебя там никто не ждет!
В темном зале пахло котельной соляркой; адский привкус возбуждал; хотелось покурить чего-нибудь такого; Настя была резко против, а я не очень-то настаивал. И так нам было слишком хорошо.
Полыхнул яркий май, учебный год закончился, и всех нас разнесло по стройотрядам. Маленькую Олю запихнули к физикам, в Новосибирск, чтобы папа за ней приглядел; он там проводил свои летние школы. Я, провинциал без блата, был сослан в Астрахань, на трехкопеечные помидоры. Большая Настя напросилась поработать поварихой у шабашников, тоже в Сибири, но чуть севернее, ближе к Томску; деньги ей были нужны до зарезу. На мои ревнивые шуточки она ответила, смеясь, что там вкалывают от зари до зари, потом едят и падают, мне опасаться нечего.
Астраханские степи легли поперек мирозданья. (Я тогда писал стихи. Как видите, плохие.) Жили мы в шиферных, серых бараках,