Мы с королевой стр. 187
замолчать, иначе он будет обвинен в неуважении к суду.
— Так проявите же милосердие, господа присяжные, — воззвал в заключение Ливингстон-Чок, — в память о том малыше, что рыдал в спальне, тоскуя о мамочке с папочкой.
Во всем зале суда не упало ни слезинки. Одна из присяжных демонстративно сунула два пальца в рот, показывая, что ее вот-вот вырвет. Когда Ливингстон-Чок возвращался на свое место, Анне с Дианой пришлось изо всех сил удерживать королеву, которая явно намеревалась вцепиться адвокату в глотку и стискивать ее до тех пор, пока он не испустит дух. Беверли сочувственно пожала Чарльзу руку, а Вайолет пробормотала,
почти не разжимая губ:
— Ну и барахло… Да у «Маркса-Спаркса» на распродаже и то получше найти можно.
Чарльз вежливо улыбнулся этой шутке и получил от судьи очередной нагоняй:
— Вам не мешало бы проявить искреннее раскаяние, но для вас, видимо, происходящее здесь лишь забава. Сомневаюсь, что присяжные разделяют ваше мнение.
Этого вопиющего нарушения судебной этики — судья ведь ничего не должен подсказывать присяжным — Иэн Ливингстон-Чок даже не заметил и уж тем более не выразил протеста: он подсчитывал расходы в своем пухлом блокноте «филофакс».
Королева бесстрастно выслушала приговор. Диана разразилась слезами. Принцесса Анна сделала присяжным непристойный жест, а принцесса Маргарита сунула в рот антиникотиновую таблетку. Когда Чарльза уводили из зала, чтобы отправить вниз, в камеру, он одними губами что-то прошептал Диане. Она, тоже одними губами, спросила:
— Что?
Но его уже не было в зале.
Позже, когда начало вечереть, бывшая королевская семья собралась у постели королевы-матери, которую Филомина Туссен кормила с ложечки супом.
— Слышь, губы-то разлепи, — ворчала Филомина. — Не буду же я с тобой весь день возиться.
Разлепив глаза и губы, королева-мать глотала суп, пока Филомина не выскребла тарелку до донышка, заключив:
— Хо-кей.
— Я вам страшно благодарна, — сказала королева. — А у меня она так и не съела ни крошки.
Филомина вытерла королеве-матери подбородок тыльной стороной ладони.
— Это ж какой для ей удар — узнать, что ейного внучка в тюрьму посадили, с оборванцами всякими да подонками.
В набитой людьми крошечной спальне было невыносимо душно, и Диана пошла открыть входную дверь. На улице в компании бритоголовых мальчишек играли Уильям и Гарри; мальчишки катили шину к дому Вайолет Тоби, а внутри шины, упираясь в нее руками и ногами, стоял чей-то малыш.
— Хрен вам, теперь моя очередь, — услышала Диана возглас Уильяма.
Ее сыновья уже свободно владели местным наречием. От других мальчиков переулка Ад они отличались лишь длинными волосами. И каждый Божий день умоляли ее остричь их наголо, «под пулю».
На крыльцо выскочила Вайолет Тоби и завопила:
— Если эта чертова шина только прикоснется к моему забору, я вам задницы начищу!
Катастрофы удалось избежать, потому что малыш вывалился из шины и разодрал себе коленки и ладошки. Помахав Диане, Вайолет рывком поставила визжащего малыша на ноги и повела к себе — мазать ссадины йодом. Диана понимала, что надо остановить Уильяма, который уже устраивался внутри шины, но не было сил препираться с ним, и она, крикнув: «Уилл, Гарри, в восемь спать…», вернулась в домик королевы-матери.
Подправляя макияж перед крошечным зеркальцем, висящим над кухонной мойкой, она снова попыталась разгадать, что именно сказал ей губами Чарльз,