На обратном пути стр. 232
врасплох, – это уже не та походка, которой он шел из города, это снова пригнувшийся, крадущийся зверь, настороженный солдат…
Он останавливается и осматривает местность. Час назад она еще была чужой, а теперь он все здесь узнает – каждый холм, каждый овраг, каждую лощину. Он просто не уходил отсюда, в пламени воспоминаний месяцы коробятся тлеющей бумагой, сгорают и улетучиваются дымом… Лейтенант Георг Раэ снова в вечернем дозоре, и между прошлым дозором и нынешним ничего не было. Вокруг вечерняя тишина, слабый ветер в траве, а в ушах у него снова бушует сражение; он видит взрывы; световые ракеты с парашютами, как дуговые лампы, освещают опустошенную местность; черным жаром кипит небо, а земля от горизонта до горизонта взмывает грохочущими фонтанами и оседает в сернистые кратеры.
Раэ стискивает зубы. Нет, это не разыгравшееся воображение, просто сопротивление бесполезно: воспоминания наваливаются бурей, мира здесь нет и в помине, даже кажущегося мира, как на остальном белом свете, здесь все еще бои и война, призрачное опустошение, вихри которого теряются в облаках.
Земля не отпускает его, словно хватая руками; жирная желтая глина липнет к ботинкам, затрудняя шаги, как будто мертвые глухими ворчливыми голосами тащат живых к себе.
Он бежит по полям, испещренным черными воронками. Ветер усиливается, мчатся облака, и луна по временам заливает землю бледным светом. Всякий раз Раэ с захолонувшим сердцем останавливается, падает навзничь, прижимается к траве и замирает. Он понимает, что ничего такого нет, но в следующий раз опять испуганно кидается в воронку. Продолжая видеть, сохраняя сознание, он подчиняется закону этой земли, а по ней нельзя идти распрямившись.
Луна превратилась в огромную световую ракету. В блеклом свете пни в лесочке кажутся совсем черными. Вдали за развалинами ущелье, с той стороны никогда не было атак. Раэ притаился в траншее. Валяются ошметки портупеи, котелки, ложка, гранаты, на которые налипла грязь, патронташи, серо-зеленый мокрый платок, истлевший, наполовину превратившийся в глину, останки солдата.
Он долго лежит на земле, уткнувшись в нее лицом, и молчание начинает говорить. Из земли поднимается жуткий глухой гул, прерывистое дыхание, гудение, опять гул, стук, треск. Он впивается в землю ногтями, плотнее прижимается головой, ему кажется, он слышит голоса, крики, он хочет спросить, поговорить, окликнуть, он слушает, ждет ответа, ответа на свою жизнь…
Но только ветер все сильнее, только облака все быстрее и ниже, и тени гонятся друг за другом по полю. Раэ встает и идет дальше, не разбирая дороги, долго, пока не доходит до черных крестов, стоящих длинными рядами, как рота, батальон, полк, армия.
И вдруг он все понимает. На фоне этих крестов рушится все здание высоких и громких слов. Только здесь еще война, не в головах, не в запрятанных воспоминаниях тех, кто уцелел! Здесь призрачным туманом над могилами стоят потерянные, не исполнившиеся годы, здесь с гулким молчанием вопиет к небу непрожитая, не находящая покоя жизнь, здесь, подобно нестерпимой жалобе, наполняет ночь сила и воля юности, погибшей, прежде чем она начала жить.
Его бьет дрожь. Он вдруг ясно видит свою героическую ошибку, пустой зев, поглотивший верность, доблесть и жизнь целого поколения. Его колотит, он задыхается.
– Ребята! – кричит он в ветер, в ночь. – Ребята! Нас предали! Нам нужно в поход!