Наложница фараона стр. 231
ему удовольствие. Он говорил с удовольствием.
Прямо у ног сапожника стоял потемнелый, уже давний гроб. Еще утром сапожник велел, чтобы раскопали на городском кладбище могилу госпожи Амины, а гроб принесли на площадь.
— Откройте гроб, — приказал он, подозвав взмахом руки двух юношей из толпы.
Они молча подошли и начали сбивать крышку. Чувствовалось, что они пытаются скрыть свой страх.
— Не бойтесь, — сказал Раббани. — Ничего страшного вы не увидите.
Крышку сняли с гроба. Молчаливая толпа колыхнулась поближе. Голос Раббани звучал свободно, легко и был слышен каждому на площади.
— Я говорил вам, что ничего страшного не будет, — сказал Раббани.
В гробу никого не было, пусто, совсем никого. Не так, как бывает, когда тело совсем сгнило, рассыпалось, нет. А было так, будто в этот гроб никогда никого и не клали.
Толпа молчала, уже не было страха; все ждали, что будет дальше.
— Ее здесь нет, — сказал Раббани, — но сейчас я могу приказать ей явиться.
Он не стал размахивать руками, не произнес никаких непонятных колдовских слов или заклинаний. Но вдруг на кровле ближнего дома явилась женщина.
Дом был высок ровно настолько, чтобы все на площади могли ясно видеть ее. Но не сразу все заметили, что она выше обычного человеческого роста. Она даже и не казалась живым человеком, но как бы видением, внезапно уплотнившимся, но все равно легким, и готовым в любое мгновение исчезнуть легко. Она вовсе не выглядела враждебной, казалась погруженной в себя. На ней было длинное просторное складчатое платье, какое-то светлое, коричневатое; глаза у нее были вытянутые, и это странное выражение кормящего животного — коровы, козы; большие круглые зрачки, чуть приоткрытые пышные губы. На голове она носила какой-то странный, плотный, из множества плотно сплетенных, переплетенных локонов парик, спускавшийся до плеч, парик был темно-коричневый.
Те, что еще помнили госпожу Амину, казалось, теперь узнали ее. Но тем, кто был помоложе, казалось, что это ее дочь Алиба. В сущности, никто и не мог бы теперь сказать, чем различались мать и дочь. Кажется, у дочери взгляд был бойчее…
Видение замерло с опущенными руками в широких рукавах, налетал легкий ветер и чуть колыхал платье.
— Я знаю ее, — сказал Раббани. — Только не спрашивайте, как это вышло. Мертвых забывают, и, возможно, уже мало кто помнит покойного Вольфа; а если и помнят его, то наверняка жалким старьевщиком. Но я-то помню его иначе. Я помню его сильным и умным человеком, хорошим лоцманом; он далеко провожал корабли. Вольф знал, кто я. Но вы не спрашивайте.
Однажды я был в далеком большом портовом городе, который называется Бальсора. Не спрашивайте, как и почему я там был, и в каком обличье, и в обличье ли… Бальсора… Это на Востоке. Там тепло и море светлое. Там все есть в порту — жемчуг, рубины, дорогое малабарское дерево, камфора, шелковые ткани, тростниковый сахар, металлы, амбра, слоновая кость, шкуры леопардов и рабы… Однажды жарким днем в порту я услышал крики: «Сафина! Сафина!» Слово это на тамошнем языке означает «корабль». Я удивился. Кораблей много. Почему кричат? И вдруг я увидел ее. Никто не понимал, что это она; может быть, никто ее и не видел; но все были охвачены каким-то странным волнением и не
понимали