Нас больше нет стр. 76
например.
Мне, наверное, стоит закатить истерику, бросить в Леонова подушкой, прогнав, но я не могу даже пошевелиться. Моргаю часто-часто, все еще не понимая, где кончается сон и начинается явь. В трусиках так мокро, хочется подвигать бедрами, запустить руку под резинку пижамных штанов, поласкать себя. Кончить.
— Ты не отзывалась, и я решил проверить, все ли хорошо. Ты стонала. Прости, не хотел тебя будить.
Он бросает виноватый взгляд на свою руку. Он должен был бы ее убрать с моего живота после этих слов, но отчего-то не спешит.
— Плохой сон? — спрашивает после непродолжительной паузы.
Я краснею в ответ. Ага, плохой. Очень плохой. Но не в том смысле, о котором спросил Леонов. Сердце шарахает словно бешеное.
— Не помню, — я вру, совсем потеряв голос.
Я наконец-то отмираю. Время набирает ход. Перехватываю ладонь Давида, намереваясь убрать от себя. Но он с силой сжимает мои пальцы, переплетая их со своими. Длинными, сильными, красивыми. Которые я рисовала несчетное количество раз.
Вспоминаю, как эти самые пальцы доводили меня до безумия.
И снова внутри меня пожар.
— Отпусти, — недовольно смотрю на него. Не выдать своих истинных эмоций сейчас невероятно сложно.
Давид делает глубокий вдох. Футболка натягивается на его широкой груди, мышцы на руках напрягаются. Возвращаюсь к его глазам. Смотрю с вызовом.
— Меня тошнит от твоих прикосновений, — дрожащим голосом говорю я. В моих словах есть и ложь, и доля правды. Потому что только на него откликается мое тело. И потому что мне противно думать о том, как он трахал меня по приказу отца.
— Тебя тошнит, а мне пиздец как сложно оторваться от тебя, — с жаром заявляет он, удивляя меня и словами, и откровенностью, и склоняется ближе. Смотря точно в глаза.
Давид протягивает вторую руку к моему лицу. Я задерживаю дыхание. Костяшками пальцев он нежно проводит по моей щеке. Я чувствую на своей коже его горячее дыхание и свожу бедра вместе. Во сне я
была близка к оргазму, и теперь неудовлетворение не дает мне трезво мыслить.
— Если бы я мог что-то изменить — обязательно это сделал бы. Но у меня нет такой возможности. Ты когда-нибудь простишь меня, Лер? За то, каким придурком с тобой был. За то, что свою злость и гнев чаще всего на тебе вымещал, забывая напрочь о том, что ты всего лишь красивая, милая и чувственная девочка.
Я прикусываю губу изнутри. Вот зачем он так? Зачем ворошить едва зажившие раны? Зачем поднимать неприятные темы?
— В той ситуации виноваты трое, — заявляю я. — Я, ты и отец. Я — в своей наивности и нездоровой любви к тебе. Ты — в том, что играл на моих чувствах, потакая приказам отцу. Папа же… у него не было права распоряжаться чужими жизнями. Я больше не хочу поднимать эту тему, Давид. Ворошить прошлое — не самое приятное занятие, — раздражаюсь я. — Я не для этого училась жить заново.
— Хорошо, — говорит тихо он, разжимая пальцы.
Его кадык дергается. Давид смотрит на меня выжидающе, но мне добавить нечего.
Я, пользуясь случаем, выдергиваю свою руку из захвата. Воздух между нами накаляется. Давид блуждает взглядом по моему телу. В глазах его разжигается давно знакомый мне пошлый огонек.
В маленькой комнатке с ободранными