Наследие греха стр. 110
И теперь, слушая Элизабет Криллинг, которая бесстрастно и монотонно излагала события своего давнего прошлого, он думал о медиуме, впавшем в транс. Ее рассказ близился к концу, и облегчение на ее лице мешалось с усталостью, как у человека, сбросившего с плеч тяжкий груз.
– …Ты надела пальто – свое лучшее пальто, ведь на тебе было самое нарядное платьице – и побежала через дорогу в соседний сад, мимо оранжереи. Никто тебя не заметил, потому что вокруг никого не было, – говорила она. – Или все же был? Вот, кажется, затворилась потихоньку задняя дверь…
Ты тихонько обошла дом и увидела, что это дядя Берт вышел в
сад.
– Дядя Берт, дядя Берт! У меня новое платьице! Можно я пойду покажу его Тесси? – обратилась ты к нему.
И вдруг ты испугалась так, как не пугалась еще никогда в жизни, потому что дядя Берт так странно дышал, часто-часто, и кашлял, как папа во время своих приступов. Потом он обернулся, и ты увидела, что он весь в чем-то красном – красное было на его руках и на плаще.
– Я порезался, – сказал он. – Не смотри, Лиззи! Я просто порезался.
– Я хочу к Тесси! К Тесси!
– Не ходи туда!
– Не трогайте меня! Я в новом платье. Я маме расскажу!
Он стоял перед тобой, весь выпачканный красным, с головой, похожей на голову льва – большой толстогубый рот, широкий нос, курчавые рыжеватые волосы… Да он и был как лев на картинке в той книжке, которую мама не велела тебе трогать…
Красное забрызгало ему лицо и даже стекало из уголка его рта. И тогда он приблизил это страшное лицо к твоему лицу и закричал на тебя:
– Только попробуй скажи ей, Лиззи Криллинг, ты, маленькая задавака, я с тобой такое сделаю! Где бы ты ни была – и где бы я ни был, – я найду тебя – слышишь, найду! – и прибью тебя, как только что прибил старуху!
На этом все кончилось. Пастор сразу понял это по тому, что рассказ девушки прервался и она выпрямилась со звуком, похожим на стон.
– Но потом вы все-таки вернулись? – спросил Арчери. – Вы же пришли сюда еще раз, с матерью?
– С матерью! – воскликнула Элизабет. Викарий не удивился бы, если бы она заплакала. Но этот горький, отчаянный смех его поразил. Он прервался на самой высокой ноте, когда она пустилась в бурные объяснения: – Мне было пять лет, всего пять, понимаете? Я даже не сообразила, что он имел тогда в виду. Мне было страшнее признаться ей в том, что я уже была там. – Генри обратил внимание на это «ей» и интуитивно понял, что больше не услышит от нее слова «мать». – Поймите, я даже не знала тогда, что это кровь, думала, наверное, что это краска. – А потом мы вернулись. Мне не было страшно заходить в дом, я ведь не знала, кого он назвал старухой. Наверное, когда он пригрозил прибить меня, как только что прибил старуху, я решила, что он говорит о миссис Пейнтер. Он знал, что я видела, как он однажды ударил ее. И я нашла тело. Вы ведь это знаете? Господи, какой это был ужас! Я и тогда ничего не поняла сразу. Знаете, что я подумала?